На краю Ойкумены

Никто не знает всего. Тем паче, в деталях. Вдвойне тем паче, о том, что все еще остается загадкой, ключи к которой только подбирают профессионалы. Поэтому, кому станет по-настоящему интересно, ищите монографии Роберта Смита, Натальи Кочаковой, Эльзы Ротт и других блестящих африканистов, посвятивших этой теме жизнь. А моя задача, как всегда, сжато и по возможности живо рассказать азы, чтобы хоть слегка рассеять полный мрак...


Никто не знает всего. Тем паче, в деталях. Вдвойне тем паче, о том, что все еще остается загадкой, ключи к которой только подбирают профессионалы. Поэтому, кому станет по-настоящему интересно, ищите монографии Роберта Смита, Натальи Кочаковой, Эльзы Ротт и других блестящих африканистов, посвятивших этой теме жизнь. А моя задача, как всегда, сжато и по возможности живо рассказать азы, чтобы хоть слегка рассеять полный мрак...



Затерянный мир

Тема этой книги не просто Африка, но Африка в столкновении с Европой. Поэтому, как правило, я предысторию проговаривать бегло, в самых общих словах. Однако сейчас не тот случай. Сейчас без предыстории никак. Ибо: а что мы знаем об Африке? А ничего. И множество умных людей, когда речь заходит об Африке, топырят губу. Дескать, где культура, где наука, где великий полководцы и политики? Нету их, а стало быть, континент –  дыра. Пляски голых дикарей под тамтамы плюс работорговля. И ничего не знает, да и не особо хочет знать это разумное большинство ни о стотысячных армиях, ни о войнах, сотрясавших треть континента, ни о крепкостенных городах, окруженных тройным кольцом стен, ни о развитой банковской сфере и миллионных торговых оборотах.

Впрочем, о военно-купеческих  республиках (куда там Венеции!), об их союзах (куда там Ганзе), о тканях и литье, вывозимых в Европу, как и о сгоревших в пламени стародавних штурмов библиотеках и о немногих уцелевших рукописях, исписанных знаками, которые понемногу расшифровывают энтузиасты, большинство тоже не знает. Увы, мы ленивы и не любопытны. Мы даже историю России, - до писаной, - не очень-то знаем, разве что самые фанаты, исходя из справедливого постулата насчет «из ничего ничего не бывает», по крупинкам ищут сведения об Аркаиме, о Змиевых валах, о городах в Предуралье, о которых неизвестно ничего, кроме того, что они были, но которые не рекомендовано изучать, потому что они не вмещаются в устойчивые схемы. Какая уж там Африка…

Итак, на берегах нынешнего Бенинского залива, а когда-то Невольничего Берега издревле жили йоруба и бини, народы не родственные. Бини липли к морю, а йоруба, расползаясь по сторонам, доходили аж до северных саванн, основывая колонии, постепенно выраставшие в империи, со всем, что империям по штату положено. Достигая уровня древнего Вавилона или Теночтитлана, а то и раннего Рима и Монголии эпохи Тэмучжина. И если раньше обо всем этом повествовала исключительно устная традиция, - подкрепленная, правда, изумительно выполненными металлическими предметами и керамикой, - то с середины ХХ века, когда археологи взялись за дело всерьез, глаза у специалистов понемногу полезли наверх.

А началось все с Ифе. Остальное было потом. Но сначала, в давние-давние времена, могучий Олорун, сбросив с неба золотую цепь, велел храброму Одудува спуститься на твердь и основать город Ифе, предсказав, что будущему сыну его предначертано стать предком величайшего из народов. И стало по сему. Сын и наследник первопредка, грозный завоеватель Ораньян, исполняя пророчество Владыки Мира, от десяти тысяч жен оставил бесчисленное потомству, - и так город Ифе стал «родовым гнездом» людей йоруба и всего человечества.

Человечество, впрочем, об этом не ведало, пока в 1910-м немец Лео Фробениус, отправившийся в британскую Нигерию изучать этнографические особенности «дикарей», не обнаружил на развалинах покинутого людьми за век до того Ифе «следы очень древнего и невыразимо прекрасного искусства. Они являлись воплощением симметрии и утонченности формы, которая напоминала Древнюю Грецию и указывала... на существование высокой древней цивилизации». Это о керамике. А вот и о бронзе: «Перед нами лежала голова изумительной красоты, чудесно отлитая из бронзы, правдивая в своей жизненности, покрытая темно-зеленой патиной. Это был сам Олокун, Посейдон Атлантической Африки». Увиденное и найденное сделало Фробениуса фанатом страны йоруба, готовым, - как Шлиман во имя открытия Трои, - пожертвовать всем ради открытия миру ее прошлого. Даже с перебором.

«Я утверждаю, - писал он в своей книге, ставшей бестселлером, - что Йоруба с ее пышной и буйной тропической растительностью, с ее цепью озер на побережье Атлантического океана, с ее руинами великих городов, - именно та страна, чьи характерные особенности довольно точно обрисованы в сочинении Платона. Я утверждаю, что именно эта Йоруба является Атлантидой. Той самой, родиной наследников Посейдона, бога моря, названного ими Ойркуном, страной людей, о которых Солон сказал: они распространили власть свою вплоть до Египта и Тирренского моря. Я утверждаю, что величие вклада Ифе в мировую культуру равно величию вклада Италии».



Вам и не снилось

Впрочем, мы не искусствоведы. Для нас, - в данном случае, - истинное величие Ифе в том, что он сыграл роль своего рода «гнезда», откуда поколение за поколением вылетали подросшие птенцы в поисках новых земель, один за другим основывая новые города, становившиеся центрами больших государств. Первым, - на плодородных землях в зоне влажного леса, - возник Иджебу, основанный младшим сыном Одудувы, храбрым авуджале (так там называли королей) Огбороганом по прозвищу Обанта. Конечно, устным преданиям можно и не верить, но сложно не доверять, скажем, мемуарам Пашеку Перейры, уже в начале XVI века писавшего о «большом городе Джебу, окруженном очень большим рвом». А если упрямо не доверять и ему, так есть и отчеты других европейцев, торговавших с Иджебу и восхищавшихся им.

Причем, помимо слоновой кости и (куда ж без этого?) рабов, в Европу шли ткани, которых, казалось бы, там и своих было вполне достаточно, но африканские считались лучшими. Естественно, ролью посредников жители Иджебу дорожили, чужаков не пропускали, а товары у них покупали сами, а XIX веке став главным поставщиком огнестрельного оружия для всех, кому не посчастливилось жить в Иджебу. Правда, чего уж скрывать, приходилось, - во избежание неприятностей, -  делиться и с Великим Бенином, империей «чужаков»-бини, чьим вассалом считались, и с другой империей, «родственным» Ойо, регулярно напоминавшими, что жадничать не надо, однако именно положение зерна меж двух жерновов позволяло трезвомыслящим властям Иджебу не лечь ни под кого.

Но все это было потом, а пока что брели потомки Одудувы все дальше на запад, осваивая новые леса, покоряя новые саванны, основывая новые города и наращивая вокруг них обширные земли. Ондо, «царство женщин», Ово, «город ста башен», Кету, «сердце караванных путей», и еще десятки, и так аж до Ойо, судьба которого сложилась особо. Основанный самыми дерзкими, очень далеко не только от Ифе, но и от других «братских» городов, он оказался совсем рядом с южным ответвлением Великого Сахарского пути, а значит, ни один караван, идущий на юг, не мог миновать его таможен. Да и природа способствовала: в отличие от «братьев», утопавших во влажных, сложных для жизни местах, где, к тому же (проклятая муха цеце!) плохо выживал скот, лесистая саванна сама просила возделать ее. Правда, с севера над Ойо нависали Нупе и Боргу, сильные государства, жить рядом с которыми было небезопасно, но это только закаляло сильных, а слабые в Ойо не выживали.

Кто-то скажет, сказки, но археологи опровергают: руины великого города, окруженного тройным кольцом стен, раскопанные уже давно, раньше определялись XII—XIII веками, но лет пять назад было доказано, что первая крепость Ойо возникла лет на 300 раньше, - и «списки правителей» это подтверждают. Что забавно, все эти древние владыки стали героями сказок, посвященных их великим делам. Ораньян, внук Одудувы, творца мира и первого царя Ифе, первый алафин Ойо, великий охотник и завоеватель, сумел отстоять право нового города на независимость, а затем, по призыву Неба, въехал на коне в скалу и обратился в каменную глыбу. Четвертый алафин, Шанго, покончил с уплатой дани самых сильным соседям, за что был посмертно обожествлен, его сын и внук «делали сильных слабыми», воюя, побеждая и подчиняя, но их уже никто не обожествлял, ибо привыкли.

Везло не всегда: девятый алафин, Онигбоги, в долгой войне потерял почти все и умер в изгнании, но сын его, Офинран, вернул стране независимость, внук, Эгу¬гуноджу, возобновил наступательные походы, а далее, при алафинах Оромпото, Аджибойеде и Абипы (по подсчетам Ричарда Смита, примерно между 1535 и 1610) Ойо вновь стало гегемоном региона. Даже сильнее, чем прежде: двенадцатый алафин, Оромпото, оценив опыт северян, создал конницу, которой более двух веков противостоять не мог никто. В то время был учрежден и великий праздник Бебе, торжество удачи, после которого полагалось на три года прекратить все войны и отменить все налоги. Думаю, все согласятся с тем, что в те времена такие условия аж на три года могло обеспечить только очень процветающее государство, на которое никто не смел нападать. И…

С Обалокуна, примерно во второй половине XVII века Ойо выдвигается на юг,  создавая Империю, вскоре так или иначе, кого полностью, кого частично, подмявшую  всех соседей, кроме восточных, за спиной которых стоял равный по силе Бенин. С Людовиком XIV, правда, пятнадцатый алафин не встречался, - это уж точно легенда, - но французы в его времена до Ойо добрались и вернулись, исполненные почтительного восторга перед «королем, могущество которого превышает могущество Священной Римской империи». А шестнадцатый алафин, Аджагбо, расширяя влияние, победил даже воинственных дагомейских фонов, вынудив северный Абомей стать поставщиком «черного мяса», а южные Алладу и Виду – посредниками вторговле с европейскими купцами.

И ко второй половине XVIII века, когда последние попытки усилившейся и очень напористой Дагомеи отстоять снезалежность были подавлены, во власти Ойо, наконец, оказались все города-государства йоруба и не только йоруба. Под руку алафинов попал  даже южный город-остров Лагос, считавшийся «пасынком» Бенина. Это время грозное, величественное и жестокое, время жестоких дворцовых схваток за власть между алафином и советом знати, завершившихся сперва «боярским правлением», а затем, когда оно довело страну до ручки, триумфальным, на плечах народа, возвращением (в 1774-м) тридцатого алафина, Абиодуна, и окончательным обожествлением монаршьей персоны.



День триффидов

С этого момента Ойо начинает напоминать инкское Тауантинсуйю эпохи расцвета: мощная армия, мощная полиция, отточенная до блеска налоговая служба и тэдэ. Но запала хватило ненадолго: при тридцатом алафине начался и далее, аж до тридцать шестого (конец XVIII - 30-е годы XIX веков) не прекращался кризис. Слабое государство, как когда-то держава Ахеменидов, не могло эффективно контролировать огромную территорию, сепаратизм цвел буйным цветом, достигшая невероятных объемов охота за рабами провоцировало восстания.

В результате самого крупного мятежа, возглавленного кузнецом Личаби, Ойо потерял богатейшие области северо-запада, затем отказалась платить Дагомея, в 1817-и каканфо (главнокомандующий) Афонджи, захватив самую богатую провинцию Ойо, Илорин, объявил самостийность, - а центр молчал или, в лучшем случае, слабо подергивался. По мнению Хью Клаппертона, путешественника, побывавшего в столице разлагающейся Империи и беседовавшего с главой государства, алафин вообще не понимал, в каком положении страна, а те, кому полагалось сообщать ему об этом, держали его в неведении, решая свои дела.

И вот в такой ситуации, когда все держалось на волоске, Осман дан Фодио, вернувшись из Мекки в родные саванны, объединил крохотные города-государства хауса и фульбе на севере в мощный, до предела агрессивный халифат Сокото и объявил джихад. Это, вдобавок к всему прочему, подкосило тяжело больную Ойо. Примерно в 1836-м «воины Аллаха» перешли границу, разбили войска алафина и разорили самые богатые города еще подчинявшихся ему областей, включая столицу. Жизнь в разоренной стране стала дешевле пыли, банды моджахедов и просто банды грабили все подряд, и народ побежал из благодатных саванн на юг, под защиту влажных лесов, куда конница фульбе не совалась. Только энергия и хватка принца Атибы, вскоре ставшего тридцать седьмым алафином, спасли государство от окончательного падения.

Он, уцепившись за маленькую безымянную крепость, невероятно быстро превратил ее в Новый Ойо, столицу того, что осталось, сумел объяснить сепаратистам, что новый враг порвет всех, а объединяться можно только вокруг него, персоны священной, - и в 1840-м под стенами города Ошогбо произошла великая битва между йоруба и фульбе. Конница исламистов впервые проиграла «многобожникам», тысячи муджахедов стали шахидами, натиску джихада на юг был положен конец, а держава Ойо, уже почти не существовавшая, возродилась. Но тут пришла беда, откуда не ждали: в устоявшие древние города хлынули толпы обездоленных беженцев, потерявших все, вплоть до человеческого облика и крайне нервных. Кому не нашлось места, основывали лагеря, быстро превращавшиеся в города, со своей властью, своими армиями (уцелевшими в боях солдатами) и своими порядками, злобно и завистливо глядящие на богатеньких соседей.

Молодой алафин, умница и стратег, пытался как-то отрегулировать проблему, но тщетно: управлять это темной массой, требовавшей пищи и равноправия, не было никакой возможности, назревали конфликты и предотвратить их не мог даже громовержец Олорун. В конце концов, вспышка резни между Ифе и лагерем беженцев Модакеке, самостийно разросшимся вплотную к «отцу всех городов», привела к тому, что священный Ифе был разрушен, обезлюдел и запу¬стел. После этого, пользуясь очередным приступом испуга вассалов, Атиба, возглавив «союзную» армию, сумел потеснить беспредельщиков, но сил додавить не было. Пришлось договариваться с авторитетами беженцев, признавать за самостроями статус городов, а посколько «священных царей» в таких «городах» быть не могло по определению, появление новых «вассалов» не усилило Новую Ойо, а ослабило ее, и Атиба ничего с этим поделать не мог, а его преемники и подавно.

Междоусобиц уже не было, да и незачем: «империя», формально сохранившись, превратилась в рыхлую конфедерацию «республик», и в 1893-м последний алафин с облегчением признал британский протекторат над Новым Ойо. Фактически это не значило абсолютно ничего, однако юридически, поскольку pro forma «империя» все еще была Империей, то подписал капитуляцию алафин как бы за всех. И коль скоро так, на основе этой бумажки, сэры всего за несколько лет и без особого труда разъяснили «республикам», что не подчиняться законному господину, у которого есть такая крыша, нехорошо. И всё. Последней проблемой, еще не позволявшей Британии считать себя хозяйкой всего побережья, оставался Бенин.

Продолжение следует.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»

  • Как это было (1, 2)
    Никогда не думал, что дойдет до такого. Юрий Апухтин -  фигура знаковая , в моем понимании, глубоко порядочный человек, символ Харьковского Сопротивления. Но вот письма. И еще много таких же, в блоге и в личке, разными словами, но об одном.
    Лев Вершинин
    Связь времен
  • Как это было (3, 4)
    Продолжаю. Хочу отметить, что рассказываю то и только то, что знаю точно, стараясь избегать даже обоснованных умозаключений, а потому вопросов типа "О чем говорили с Киссинджером?" даже не касаюсь. Возможно, о чем-то и говорили, но меня там не было, подслушку я не подкладывал, и даже самые...
    Лев Вершинин
    Связь времен
  • Как это было (7, 8)
    Эта часть, надеюсь, предпоследняя. Задумывалась последней, но идут вопросы. В основном, такие, на которые отвечать нечего.  Уже раз сто сказал, что многого знать просто не могу (особенно по мелочам), личные мотивации персонажей знать тоже не могу, а некоторые вопросы просто наивны....
    Лев Вершинин
    Связь времен
  • Как это было (5, 6)
    Продолжение. Не скрою, пишется трудно. По разным причинам. В том числе, и в связи с постоянными звонками и письмами (дескать, зря, но если уж пишешь, то-то подчеркни, а то-то не надо), но это вторично: на просьбы я реагирую только если сам считаю нужным, давить на меня бессмысленно, а обязат...
    Лев Вершинин
    Связь времен