Владимир ЛЕБЕДЕВ. Запоздавший эшелон

Родился в 1928 г. в посёлке Мышкино Ярославской области.

Окончил Ярославский педагогический институт. Трудовая деятельность началась в Тутаеве. С 1970 г. живёт в Ярославле.

Работал редактором литературно-драматических передач областного радио, с 1974 года в течение почти 20 лет — главным редактором Верхне-Волжского книжного издательства. После выхода на пенсию несколько лет трудился литературным консультантом в писательской организации.

Автор многих поэтических книг. Среди них выделяется последняя: «Зори и зарева». Но это не итоговый сборник. Поэт не сложил пера и готовит новую книгу. Член Союза писателей России.

© В. А. Лебедев, 2013

Запоздавший эшелон

Трубачи сорок первого

Я вижу их в фуражках и пилотках,

Когда они в дымящейся дали

Движением решительным и чётким

К губам горячим трубы поднесли.

И в прорву нарастающего рёва

Вонзили свой тревожный гневный клич.

А после, оттянув затвор сурово,

В окопах пограничных залегли.

Из фляг они поили пулемёты,

И губы их потрескались в огне.

Но, повторён сердцами патриотов,

Их трубный зов катился по стране.

И эшелоны к западу летели,

По ветру клочья дыма разметав…

Кто скажет, что их трубы потускнели,

Музейными реликвиями став?

Кто скажет, что грозой артиллерийской

Расплющены их трубы у границ,

А лица трубачей на обелисках

Безмолвно проступают сквозь гранит?

Нет, лица трубачей глядят живые

В почётном блеске ранней седины…

Так пусть расскажут трубы грозовые,

Как начинался первый день войны.

Запоздавший эшелон

Памяти А. И. Лебедева, добровольца

Великой Отечественной войны

Мой отец был дружен с поездами.

Помню, словно в движущейся раме,

Я его лицо в окне вагона.

Круто нарастает ритм разгона…

На прощанье слёзы светлой данью.

А потом, устав от ожиданья,

Мы его улыбками встречаем.

Мирный разговор за поздним чаем.

Я твержу и не могу уняться:

«Как бы нам с тобой вдвоём остаться,

Сделать бы нам лук с волшебным звоном,

Погулять бы по лесам зелёным,

Нам бы в клуб сходить на постановку…»

Но опять ждала командировка.

Ждал отца простор, перронов холод.

Шло за пятьдесят, а он всё молод…

И пришла к нему однажды старость,

Да в дороге задержалась малость

И отца на месте не застала…

Ах, как молодо его мотало,

Продувая сердце горьким паром

В эшелоне, — только гром по шпалам.

Побродив по комнатам сутуло,

Старость на отца рукой махнула,

И со зла, аж дёргая щекою,

Навсегда оставила в покое.

Но тому покою я не верю.

Лютым сквозняком раскрыты двери,

Прорывая времени заслоны,

Всё летят дощатые вагоны.

У стены — секли её осколки —

Мой отец забылся сном недолгим.

У него в кармане гимнастёрки

Чудом уцелел листок истёртый,

Где у нас назначено о встрече.

Горечь всех разлук она излечит.

От остывших, прогнутых позиций

Паровоз в края живые мчится.

На меня накатится мгновенно,

Опахнув бездомностью военной.

И родное сердце сердцем чуя,

На путях под звёздами кричу я:

«Машинист, притормози немножко,

Вон — солдат спустился на подножку,

Он повис, придерживаясь еле,

В долгополой сталинской шинели…»

И всего осталось от былого

Первозданное родное слово.

«Папа…» — на губах дрожит неловко.

Дребезжа расплющенной винтовкой,

Спрыгнет он в последнее мгновенье…

Паровоз уйдёт без направленья.

И останемся в мерцанье млечном

МЫ вдвоём. Теперь уже навечно.

Сельский мечтатель

Мой дед, ярославский крестьянин рачительный,

Тратил весь день на дела исключительно:

На сруб для бани,

На новые сани,

На молитву перед иконою…

А ночь мерцающую, бессонную,

Он, как лукаво сосед заметил, —

«Безрассудно бросал на ветер».

А я бы сказал: на розу ветров.

…В сенях, среди кадок и топоров

В сосновом ларе (это мне известно)

Хранились норд-осты, хранились зюйд-весты,

Скрипучим запертые засовом.

Хранились они, до поры спрессованы,

С электрической дрожью мерной.

Ну, словом, то были романы Жюль Верна —

К «Ниве» бесплатное приложение,

Жизни дедовой продолжение.

Руки едва оторвав от плуга,

Дед пробовал крепость индийского лука.

Только сойдя с благолепного клироса,

Вступал на железный борт «Наутилуса».

Мечтатель с натруженными руками,

Так и не понятый земляками.

Быль о русской берёзе

Кора её нежна,

И мы на ней когда-то

Любимых имена

Чертили угловато.

О ней Есенин пел,

И грусть её знакома…

Но я её теперь

Увидел по-другому.

В кору вонзился нож,

И сок по капле вытек.

И человек унёс

Упругий белый свиток.

Под сводом блиндажа,

Дохнув махоркой густо,

Свинцовый шрифт он вжал

В кору тугую с хрустом.

Наган с ремня свисал,

Винтовка за плечами.

Работал комиссар,

Наборщик и печатник.

Расправив жёсткий лист,

Хлебнул воды из фляги:

«Ну, вот и обошлись

Сегодня без бумаги!»

…Такие вот дела:

Берёзонька раздета.

Берёза умерла,

Но родилась газета.

На белой, словно мел,

Черна строка скупая,

Кричали буквы: «Смерть

Фашистским оккупантам!»

Убрав за патронташ

Коры тугую стопку,

Связной понёс тираж

По партизанским тропкам.

И ни в каком костре

Кора так не горела,

Как в этом декабре,

Когда сердца согрела!

Самый просвещённый человек

В антенной чаще заблудился век,

Под стать наивному богатырю.

Я самый просвещённый человек,

Поскольку телевизор не смотрю.

Не потому ль в квартире у меня

Такой покой, такая тишина?

Не травит сердце злая беготня,

Не голосит рекламная шпана.

Здесь не страшны изломы лживых призм,

Что превращают жизнь в кошмарный сон,

Бессилен даже кинотерроризм,

Хоть он и в Голливуде оснащён.

Здесь испаренья долларовых рек

Не разъедают ржавчиной зарю…

Я самый защищённый человек,

Поскольку телевизор не смотрю.

Здесь Мисс Порнуха, нагло хохоча,

Не подвернёт с экрана вислый зад…

Лишь у иконы теплится свеча

Да чеховской теплынью дышит сад.

К раскрытой книге снова я приник,

И только с ней, заветною, вдвоём

Я понял, как прекрасен наш язык,

Когда картавых букв не слышно в нём.

Но всё ж я верю, что настанет срок

И снова телевизор я включу.

Ох, как рванёт весёлый ветерок! —

И выдует и моль и саранчу,

Развеет чад разбойничьей пальбы,

Весенним ливнем смоет гнусный грим…

О, ветер возродившейся судьбы,

Ты так свежо взмахнёшь крылом своим!

И прояснится утренний экран,

И подарит раздумья, смех и грусть,

И даже предки, выглянув из рам,

Беззвучно умилятся: «Это — Русь!..»

Бабье лето

Стоят в червонных шалях деревца.

Я что-то цепкое сняла с лица

И ветру отдала. Он стал теплее.

И вот летят над садом, над аллеей,

Над солнечной горушкой, над лощинкой

Серебряные женские морщинки.

Куда? А в это стоит ли вдаваться,

Ведь я помолодела лет на двадцать.

Помолодела ветряная даль…

Осина тихо уронила шаль.

* * *

Нине Приваловой

Коль Нины нет, то на сердце так смутно,

Часам тяжёлым я теряю счёт,

И мрак кругом, и небо тускло-мутно,

И нудный дождь за окнами течёт.

Над старой книгой я сгибаю спину,

Но не уходит горькая печаль.

Я жду тебя. Вернись скорее, Нина!

Пусть прояснится сумрачная даль.

Автор Мера от 27 сентября 2013

Ярославский регион

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе