Как я впервые взял в руки альбом художника Григорьева (7)

К тому времени, когда Григорьев писал сирень в углу своего французского сада, Блок уже вырубил свою сирень в России, а Ходасевич написал это стихотворение. И далась же им всем эта сирень…
Люблю людей, люблю природу,
Но не люблю ходить гулять
И твердо знаю, что народу
Моих творений не понять.

Довольный малым, созерцаю
То, что дает нещедрый рок:
Вяз, прислонившийся к сараю,
Покрытый лесом бугорок…

Ни грубой славы, ни гонений
От современников не жду,
Но сам стригу кусты сирени
Вокруг террасы и в саду.

К тому времени, когда Григорьев писал сирень в углу своего французского сада, Блок уже вырубил свою сирень в России, а Ходасевич написал это стихотворение. И далась же им всем эта сирень…

Владислав Ходасевич, так же как и Григорьев с семьей за три года до него, с Ниной Берберовой и тоже на лодке пересек роковой для нас Финский залив. И навсегда перестал постригать пресловутую сирень в родном саду.

Наверняка Ходасевич и Григорьев были знакомы. Возможно они встречались и раскланивались, живя в Петербурге или уже в Европе, а возможно художник и рисовал поэта, как и многих своих друзей – поэтов и не поэтов. Владимир Набоков называл Ходасевича лучшим русским поэтом ХХ века. Я лично в этом не разбираюсь – Набокову виднее. Григорьев преклонялся перед талантом Велемира Хлебникова.

А Александр Блок, получив в сентябре 1921 года заграничный паспорт, умер на следующий день в том самом Петрограде, которому finis. 

«За пятнадцать лет жизни в Германии я не познакомился близко ни с одним немцем, не прочел ни одной немецкой газеты или книги, и никогда не чувствовал ни малейшего неудобства от незнания немецкого языка», - это Набоков о себе написал. Ну, где уж тут, стать своим влиться в общечеловеческую культуру с ее интернациональными ценностями…

«Григорьев физически умер от тяжелого неизлечимого недуга. Но духовно он был ранен смертельно, и как он ни крепился, но рана эта подтачивала его силы. А ему очень хотелось жить! Сколько еще надо было выразить, представить в образах! Он чувствовал в себе такое назревание творческих побуждений, ему простая, естественная, далекая от политических расчетов жизнь, чуждая всяческих экспериментов «благодетелей человечества» так нравилась, его так пленило все разнообразие типов и самое даже уродство и гротеск некоторых из них. И в то же время он чувствовал, что эта простая жизнь – истинная или единственная атмосфера, в которой художнику живется привольно, ныне насквозь отравлена, и каждый глоток такого воздуха есть смертельный парализующий яд. Как бы только теперь, когда умер творец, творения его в целом удалось уберечь, как бы они не распылились! Найдутся ли в достаточной степени сознательные ценители исключительного великолепия григорьевского искусства, чтобы собрать то, что сейчас разбросано и что еще можно собрать», - эти трогательные слова Александр Бенуа написал в годовщину смерти художника.

Раскидисто наследие Григорьева. Оно действительно не только имеет много граней, в которых отражено много стилей и приемов живописи, но и расположилось веерообразно по всему обозримому миру.

«Как удивительно я устал на этот раз от Америки – чувствую себя смертельно заболевшим, но знаю, что это пройдет. Вижу Broadway, твою улицу, свое ничтожество – и мне кажется, что я не плыву домой, а уже умер и гляжу на жизнь в щелочку гроба», - письмо Бориса Дмитриевича, написанное по пути во Францию Сергею Судейкину. «В настоящее время я окончательно расстаюсь с заполонившими раньше душу мою «рассейскими образами». Я иду теперь в царство чистой живописи, всеми силами стараясь овладеть тем совершенством, без которого не может быть истинного искусства. На вершинах его уже нет национальности в ее тесном смысле. Там примиряются все национальные различия, объединяемые культом того общечеловеческого начала, выражению которого и посвящено подлинное искусство. Здесь царство искреннего чувства. Здесь форма, теряя всю свою сложность и частую надуманность (без современного, так называемого «левого искусства»), так же проста и серьезна, как само чувство. Только здесь я лично начинаю обретать для себя радость полного собой творчества».

«Новый американец» - друг художника Давид Бурлюк, встречал его в Америке в 1923 году и, будучи сотрудником газеты «Русский голос», писал тогда же в ней: «Я не видел Б. Григорьева пять с половиной лет. По трапу «Парижа» сбежал очень высокий ростом, стройный, сухой, курчавый, с мальчишеским лицом человек лет 35. Такие люди мало меняются, устойчивы во времени. «Устойчивость во времени» особенно относится к Б. Григорьеву как художнику. Пожалуй, ни один русский художник в последние годы не имел такой обширной литературы, посвященной его творчеству, как Б. Григорьев…» И далее: «Борис Григорьев в связи с выставкой в Бруклинском музее освящался американской прессой как «враг Советской России». Интервью с художником выяснило, что здесь имело место нарочито тенденциозное толкование творчества». И далее: «Все, кому хочется везде видеть политику, в холстах Бориса Григорьева эту дикость образов России именно и цитировали как желание художника обличать революционную Россию. Борис Григорьев искренний, тонкий человек, полный экспансивности. – Я вечный друг народа, пролетариата, друг бедняков, - говорил Борис Григорьев о себе! – Я писал крестьян России в своих картинах дикими – но ведь, послушайте, я сам им родной, близкий – тоже дикий». И еще немного: «Да эта дикость, свежесть великое достоинство – залог будущего успеха России».

Не могу даже предположить, что же подразумевал Давид Бурлюк говоря о «будущем успехе России»?

Константин Бринтон, 20-е годы: «Война и ее логический результат – революция открыли глаза Бориса Дмитриевича на богатство темы, изобиловавшей вокруг него в ожидании быть увековеченной. В конвульсивных муках социального катаклизма, в освобожденном крестьянском мерцании нового дня, он нашел благоприятную возможность целой жизни и воспользовался ей с неистовой страстностью».

Здесь с Бринтоном по отношению к творчеству художника вполне можно согласиться, но сам художник Григорьев вряд ли согласился бы с оценкой радужной перспективы грядущей жизни русского крестьянства да и всего русского народа. Какой, уж, тут «успех». Такие чуткие к происходящему на их глазах люди, как Борис Дмитриевич, не могли не увидеть, что «освобожденное крестьянское мерцание» мерцанием потухающей головешки и окончилось, провалившись на грядущие столетия в бездну тьмы.

Еще от Бринтона записал, как документ эпохи:
«Григорьев в живописи, как Иван Бунин в литературе, один имеет мужество и проницательность для того, чтобы изобразить эту зловещую и напряженную эпоху в развитии России».
И еще цитата из его статей о Григорьеве:
«Стойкий, откровенный национализм. В своих художнических правах Борис Григорьев остается абсолютно русским». Это качество, от которого как мы видели сам художник в какое-то время попытался, было, избавиться; но наше счастье – не смог.  
Дягилев:
«Вульгарное, случайное, искусственное неискреннее слывет в Америке прекрасным, а то, что является на самом деле прекрасным, - вульгарным». 
Если сейчас кто-то докажет, что что-то изменилось, то пусть плюнет в мой чай.

Григорьев:
«Мысли о России уводят снова вдаль, и тогда не сидится на месте. Или Россия, или мир, но нет покоя нигде, даже на земле любимейшей Франции».
Потеряв родину, Григорьев метался по миру; из Понт-Авена 8 июля 1924 года он писал в Прагу Лутохину:
«Я болею только русской судьбой, я считаю настоящей только русскую жизнь. Здесь так: один скажет – и все повторяют. А кто такой один? – Он голос толпы, он настолько приспособился, что стал рупором, и голос его силен только потому, что он рупор… Забыли мы здесь честное русское слово. какая торговля совестью. И русских критиков узнать нельзя из «ученых» «святых» - стали, как и есть. Хуже всего те, кто сыты – это шипящие змеи. Молодежь погибает! Вы скажете, - беда, мы в беде, - но нет, это не то, это уже старо. Мы уже искрошили себе зубы от злости, зависти и тоски – бедные, и стали домашними зверями в странах, нас приютивших».
Вот она, страшная констатация апокалиптического события, признание совершившегося страшного воздаяния за что-то, еще не осознанное, но гложущее растерявшуюся душу.
Закатилось мое солнце за чуждым бугром…



Эпилог

Я уже написал все, что благочестивый читатель мог прочитать, или, хотя бы, пролистать, когда вспомнил один из дней лета 2011 года. Я был в гостях у моего друга Михаила Леонидовича Кузменко и он предложил мне проехать по городу. Я давно в Рыбинске не был, а по улицам не ездил больше десяти лет.

И мы поехали, а все восхищался тем, как много сделано для города и его жителей, а многое и спасено, в буквальном смысле слова, за то время пока Ласточкин в нем является городским Головой. Отреставрированные храмы, старые дома – все сплошь памятники архитектуры; озелененные жилые кварталы и волжские берега.

Мы уже возвращались домой, когда я увидел на стене какого-то современного здания большие репродукции с каких-то картин. Они мне показались под прямыми солнечными лучами, бившими напрямую в белую сверкающую поверхность стены, очень темными, - мрачного рембрантовского колорита. Пока стояли у светофора, я их разглядывал.

- Что это за картины, размером с рекламу, чьи они? – спросил я Михаила Леонидовича.

- Это художник Григорьев. Ласточкину он очень нравится. И вот по городу плакатами развесили. Хочет, чтобы рыбинцы знали своего художника.

- А он что – рыбинский?

- Да жил здесь когда-то.

Я почему-то подумал, что городской Голова, который, я знал, любит живопись, и, должно быть, покупает картины этого Григорьева.

- А сейчас он где живет?

- Да нет же. Он давно умер. А Ласточкину нравится, он считает его великим художником. Вот же в доме на набережной, мы его проезжали, ты еще спрашивал, - чья это доска на стене.

- А, ну да, забыл уже. Нету памяти никакой.

- Недавно Ласточкин распорядился установить. Написано, что там жил гимназист Григорьев.

- А картины его в музее есть?

- Не знаю.

Я вскоре позабыл про тот разговор в машине. Хотя получается забыл не окончательно. Все же вижу и сейчас эту стену без окон, - оказался бассейн, - а на стене той темные картины, на которых вроде бы ничего особенного не изображено, а, вот поди ж ты, врезались в память. Теперь-то я понимаю, - почему. Надеюсь, хоть и невнятно, но попробовал объяснить.
Может быть только себе?..

ноябрь-декабрь 2014 года.
деревня Загайново  

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»