Как я впервые взял в руки альбом художника Григорьева (5)

В 1922-23 гг. в Европе и США гастролировала труппа МХАТа, и в уборных артистов Григорьев писал портреты артистов в гриме и костюмах, в тех в которых они играли роли пьес: «На дне», «Царь Федор Иоаннович», «Братья Карамазовы», «Вишневый сад».
И среди этих трагических ликов России, правда, в изображении знаменитых артистов, реалистический портрет Ивана Москвина – Царя Федора особенный: «Нигде еще Григорьев не поднимался для выражения той просветленности, которая рождена была пронзительным страданием души, жившей в бренном теле наследника Иоанна Грозного. Григорьев сознавал, что совершил своего рода подвиг и даже гордился им. Он, например, охотно принимал сравнение себя с Достоевским. Однако и тогда казалось, что рождение столь значительных «откровений» явилось все же неожиданностью для него, что они появились на свет потому, что настал момент, когда нужно было им появиться».

 Тогда же в Париже Борис Дмитриевич встретился с Есениным, который возвращался в Россию из Америки. Тогда же появился и портрет поэта: «Я написал Есенина хлебным и ржаным. Он у меня представлен как спелый колос под истомленным летним небом, в котором где-то заломила уже свои руки жуткая гроза. В Есенине я очень много, до избытку много видел от иконописи русской и так его и писал и нашел в Есенине нечто особое, ему одному свойственное, дерзость его некоторая в прожигающей слегка улыбке падшего ангела, что сгибала веки его голубых васильковых глаз».

Как писал Есенина Борис рассказывал брату: «В течение недели, по утрам, после бессонных хмельных ночей. Ванна перед сеансом мало освежала его, на бледном лице мутно голубели опухшие глаза».

Борис Григорьев был чрезмерно одаренным человеком. И эта чрезмерность и помогла ему и в чем-то порой снижала уровень его живописи. Это когда в нем драматург побеждал живописца. В нем ведь жил не только живописец и рисовальщик; но еще и писатель, и поэт, и режиссер. Поэтому он так тянулся к стихотворцам и прозаикам, к людям театра и цирка.

Мне довелось жить рядом с талантливейшими людьми, которые писали стихи, романы, пьесы, играли на сцене и в кино. И я очень тянулся к их миру, чувствуя сильную потребность присоединиться к их трудам, самому писать и ставить пьесы и фильмы. Пробовал работать художником на больших сценах. Но… для меня те опыты обернулись сплошными расстройствами. Не дал Бог, как бодливой корове…



Критик Мишеев рассказывал: «Григорьев где-то и когда-то услыхал полный глубокой тайны разговор. Беседующих не видел и самой тайны не постиг, ибо в нужный момент смутился вдруг, потрясенный одним только отблеском тайны. Предметом разговора и тайны извечной был извечный вопрос: что есть человек? – единственная тема религии, философии, истории, искусства, поэзии…»
В изобразительном искусстве есть, заложенное еще в ветхое время описание движения, которое конечно невозможно изобразить на плоскости неподвижного холста или дерева, или в объемной скульптуре. Однако это описание движения, в котором непрерывно находится Создатель, а стало быть и все, кто сподобился оказаться в вечном мире рядом с ним. В видении пророка Иезекииля те, кто ему явились, одновременно двигались вперед и назад, вправо и влево, вверх и вниз и еще по диагоналям, а также в этом скоплении существ пребывал Тот, Кто говорил с пророком. Так вот, учитывая, что Горний Мир Божий находится в беспрерывном движении и одновременно в беспрерывном покое, что нам в нашем земном существовании совершенно невозможно представить, художники Божии, иконописцами наименованные, с Божией помощью все же стали запечатлевать в своих произведениях-иконах этот немыслимый вид Божественного бытия. Самая главная из них та, что носит название «Спас в силах», - это и есть изображение видения Иезекииля. Все же другие иконы с изображениями Богородицы, святых угодников Божиих так же содержат в себе и движение вечного мира и его покой…

Весь живописно-графический цикл Григорьева «Рассея», а также одноименное его стихотворное сочинение, картины Петрова-Водкина, Лентулова, Малевича свидетельствуют о том, что в момент перехода России в состояние катастрофическое, они схватились за то, что никаким катастрофам не может быть подвержено; что, связывая падший наш мир с вечным, является единственно спасительным; а видимым образом отражено в русской иконе.

«Что имеем не храним, а потерявши плачем». Такие уж мы расточительные.

А пока надо было держать себя в рамках буржуазного приличия, из которого никак не дозволяется выпрыгнуть. Хотя в России это приличие, - сущая порнография и умственное, не говоря уже о душевном, а еще паче о духовном, - упаси нас от этого Бог, - безумие.
«Григорьев был вместилищем духов эпохи, которых он имел мужество ощущать всем существом, - и в этом была его трагедия», - это Александр Бенуа писал. 

Художник готов был бросаться в объятия к кому угодно, лишь бы заглушить боль от сознания своей зарубежной ненужности, от сознания неиспользованности своего могучего таланта, от своей неприкаянности. Он плохо разбирался в людях, а они его часто обманывали, использовали в своих корыстных интересах; а он радовался обещаниям, которые недобросовестные люди ему давали. Надеялся надеждами, которые никогда бы не сбылись. Один Горький в его жизни чего стоит. А другие?!



Из письма Григорьева Горькому: «Сейчас я очень воспрял духом, повеселел и буквально все меня принимают за сумасшедшего – я громко ору в полях, плачу от восторга и любви и работаю как безумец».

В том же 26-м году он пишет К.В. Каменскому:

«Написал я 14 вещей здесь: «Пардоны» - бретонская старина, церемонии, обычаи и т.д. Вещи, брат, не хуже Петра делла Франчесá. Ты не поверишь. Сейчас я первый мастер на свете. Я не извиняюсь за эти фразы. Надо знать и самому – кто ты есть, иначе не будешь знать, что делать. Да и жизнь моя святая от труда сверх и чувства сверх, и сорок лет моих это доказывают».

Пусть Борис Дмитриевич сам расскажет о том, как он работал над портретами, в частности, над портретом знаменитым Горького. У меня свои впечатления и представления о портретах и многофигурных композициях Григорьева. Написать портрет он получил от Горького в 1926-м году. Как же! Портрет земляка-волжанина! Написал он его за январь-февраль на вилле Позилиппо в Италии, где поправлял свое пошатнувшееся здоровье пролетарский писатель, его кумир. Горький позировал известному художнику по 2,5 часа в день.

«Я люблю все, что его окружает. Он дорог и близок мне как часть меня самого. Он прост, лишен претензий. Он удивителен, блестящ и по-человечески добр. Он знает так много, так глубоко чувствует, так тонко понимает. Моя любовь к нему приближается к истерии».
  Надо сказать, что Григорьев был очень чутким художником и, невольно для себя самого, изображал, отображал мельчайшие даже черты портретируемого. И тогда начинало вылезать наружу даже то, что его натура скрывала. Возможно, поначалу, особенно, если портрет был похож, никто этих тонкостей и не замечал. Но с течением времени, когда многая для современников скрытая подноготная обнаруживалась и накладывалась на изображение, прежние черты человека начинали восприниматься совсем по-другому. И иногда в прямо противоположном смысле по сравнению с тем, который живописец вложил в свое произведение.

«Треугольник – тень пирамиды, символ полета в вечность. Мой холст почти квадратный. Сходство с Горьким совершенное. Он едет по полю. Вдали видны крыши деревенских домов. За Горьким – толпа героев его книг. Его лицо светится. Он как будто прислушивается к пению голосов в воздухе. А эти глаза! Горький сказал: «Этот портрет лучше всех моих портретов». Он написан в натуральную величину. Я тоже чувствую, что это моя лучшая работа».

И вот с надеждой написанное Горькому письмо:
«Буду ждать, когда Вы возьмете меня в Россию… Для нас художников, Россия еще полная тайна, Россия – чудо, Россия – мать».

А вот он пишет тогда же другу Каменскому:
«Меня всегда тянуло в Россию, я люблю ее всем сердцем, но я хочу быть немножко выделен, ибо ведь и сам оригинальный человек! Мы птицы, летаем всюду и иначе не можем. А сколько бы я показал Вам в России! Сколько бы научил! Да и сам бы вновь научился у вас тому, что мне нужно… я никому не опасен, вреда никакого не сделал, а только творю красоту, которая сейчас меня мучает…» Конечно, художнику полагается быть тщеславным и понимать себе цену. Конечно же он совершенно не представлял что, там на родине, творится. Ну, и «полетел» в другую сторону, в страну Басков в Испании: «солнце, океан, отлив, песок, велосипеды и работа, работа… но нет прелести простонародного ситца русского…»

***

Да, вот пришло на днях, - те, кто оставался на нашей территории, ставшей антирусской страны, да и не страны даже, а, действительно, территории, - так не все же продали «свои души большевикам». Булгаков и Платонов, Зощенко и Ахматова, и Хармс, - писали же, что считали им нужно написать; правда, печатались иногда в Риге на полу-нейтральном пространстве, или не печатались. И как-то ведь жили, те кого не расстреляли. То есть жили художниками своей страны.

Что еще вижу с прискорбием, - картина общая русского художества ХХ века в России и за ее пределами такова: те, кто уехал отсюда, и никто из нас за это бежество их никогда не осудит и будет тихо чтить со своими художественными собратьями. Но… Прошел ХХ век, некогда известные, популярные и даже модные, собратья наши по искусству, не стали там в изгнании своими, но к ужасу моему не стали своими и на покинутой ими родине. Сейчас хочется исполнить их мечту, вернуть их сюда, домой. Но слишком велико и обширно было болото всемирной буржуазной культуры, чтобы отпустить от себя в свободное всемирное плаванье увязших в нем некогда наших собратьев. Какими бы великими талантами они ни обладали. Мать-сыра земля наша принимает перевозимый их прах. И все. Ни Шмелев, ни Набоков, ни Бунин, ни Зайцев, ни…, ни… . Может это земля наша слишком пространная и народ наш такие забывчивые. Или мстительные? Да нет же!

И травинку, и лесок,
В поле каждый колосок…

…Всех люблю на свете я.
Это родина моя.

Выставки, выставки: Всемирная в Венеции, персональные в Праге и Париже, интернациональная в Пенсильванской Академии художеств, международная в Петербурге и еще и еще. Теперь может приобрести кусок земли на Ривьере в местечке Кань-сюр-Мер. Строит виллу, называет ее «Бориселла». Вилла не достраивается, а деньги кончаются, и по приглашению чилийского правительства в июле 1928-го года художник с семьей уехал в Сантьяго преподавать в академии художеств. Контракт заключает на три года. С детства Борис слышал от матери о ее кормилице-индианке из далекой экзотической страны.

«Чили потрясло меня. Мне казалось, что я попал в какую-то дикую девственную страну. Нагромождение скал, дикая земля, обожженная солнцем. На крайнем юге Огненной Земли я видел странное извержение вулкана Кальбуко. После 20 лет перерыва вулкан внезапно проснулся. Небо стало пепельного цвета. Солнце спряталось. Земля тряслась, все время слышался подземный гул. Пепел сыпался на расстоянии 25 км, мне казалось, что под землей происходит какая-то странная революция».

Хорошенькое сравнение для того, кто бежал от родины, охваченной ею. Этой самой революцией, и рвется в нее обратно. Непоследовательно как-то.

В Академии он: «взялся за реформу, запретил копировать, подражать, гнал самого ректора на рынок покупать овощи и рыбу для натуры… разогнал натурщиков и сказал ученикам: «Идите от минимума. Вот вам 2 апельсина и одна бутылка. Нужно отобразить отношение бутылки к фону». Выделил одну мастерскую, перевел туда трех лучших учеников и начал работу. Я боролся с дилетантизмом и варварством, господствовавшим в Чилийской академии. Теперь большинство учеников приехало учиться в Париж. Те, в которых я увидел наибольший талант, прозябали в Чили. Академия вдвигает учеников в зависимости от богатства и связей».
Но не дали русскому новатору развернуться. В Чили произошла очередная революция, нововведения Григорьева были отменены, а его, давшего только 37 уроков, отстранили от преподавания.

Он стал изгнанников из второй уже страны. Приобрел ярлыки революционера и красного. Начались странствия по южно-американским странам. Выставки там его работ пользовались успехом. Картины приобретали тамошние музеи и частные лица. Так, пропутешествовав вне Европы 13 месяцев, через Африку, Григорьев вернулся в Париж. Все, что он создал в странах инков и аракуанцев весной 1930-го года, он выставил в столице Франции с посвящением «великим аракунцам Мичмолонко и Гаупеликано – вождям индейских племен, у которых испанцы отобрали родную землю».

Григорьев определял тогда свою живописную манеру как основанную на вне-национальной «парижской технике и уходящей корнями в русские традиции. Основа этой традиции – наша древняя и великая иконопись. От нее я исхожу. Я 40 лет учился, а теперь начал писать. Отдал себя, так сказать, самому себе, позволил себе радостно творить».

Теперь он пишет огромную, семичастную, пятиметровую картину под названиями: «1920-1931 гг.» или «Лики мира».



Описание очевидца: «На самом фоне масса голов – некоторые взяты с его прежних картин, в центре гигантская голова бабушки русской революции Брешко-Брешковской… сбоку Мейерхольд в профиль с матросским беретом на голове. Какие-то попы, бретонцы, жирный еврей зеленоватый. Все трактовано в его манере «Ликов России» и очень здорово сделано».

Газета «Последние новости»: «Картины Б. Григорьева, которой он подытожил последние 10 лет своей художественной деятельности, конечно, далеки от наивного намерения связать какой-то социальной связью Брешко-Брешковскую со Сталиным, Мейерхольда с каким-то кардиналом, с каким-то никому неизвестными стариками и старухами, с бретонцами, итальянками и грудными детьми. Перед художником после долгого ряда лет напряженной творческой работы встала другая, очень естественная для него, невыдуманная задача: найти художественный синтез своему творчеству за это время, выразившемуся в полотнах, вошедших теперь в композицию. Достиг ли он этой цели? Нам кажется, что она недостаточно убедительна в целом. Зато в отдельных фрагментах, в каждом из этих необыкновенных по силе, выразительности формы, по удивительному живописному мастерству портре-тов-изваяний, картина Григорьева и в настоящих условиях производит очень большое впечатление».

Эту нашумевшую в Европе картину он продал с выставки 1932 года в «Пражской национальной галерее». Там же в Праге Григорьев рисовал и писал президента Чехословацкой республики Масарика…

продолжение следует...

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»