Как я впервые взял в руки альбом художника Григорьева (2)

Просьбу написать о художнике Борисе Григорьеве я через Алексея Юрьевича Суслова получил от хорошего знакомого моего, ныне сидельца «Матросской Тишины» Юрия Васильевича Ласточкина – мэра славного волжского города Рыбинска. Ему, как выяснилось, нравились мои литературные труды, в том числе и те, что были опубликованы в журнале «Угличе Поле», изданию которого он помогает.
Тут мне только и осталось, - развести руками, - я пребывал в полном недоумении: что я могу сказать про художника, черно-белые плохонькие репродукции (буквально: одну, две) я когда-то, где-то видел. Стал у своих друзей и знакомых спрашивать, - знают ли о таком художнике? Так до сих пор и ни одного не нашел, кто бы о нем слышал.
- Алексей Юрьевич, а вы-то сами знаете такого художника Григорьева? И почему вдруг Ласточкин захотел чтобы про него что-то написали?
- Ну, знаете, отец Рафаил, он считает его большим художником, а потом вот что, - он то ли родился в Рыбинске, то ли жил в нем. Вот, пока, все, что знаю.
- Похоже, я какие-то его картины начинаю вспоминать, только я их видел исключительно в черно-белом виде. Какие-то портреты…
- Да, они такие странные, - кубистические что ли.
- Вот, вот, а материалы-то, хоть какие, сможете достать?
- Конечно.
На том и порешили. И засело: «Кто же такой Григорьев?» Дома, все, что смог перерыл, но в прошедшие годы, когда мне уже совсем не было дела до живописи советской и не советской первой половины ХХ века, - много книг по искусству я отдал в библиотеку Угличского музея. Но что-то в памяти моей, сильно ослабевшей, свербило; выплывало и, поиздевавшись, показав язык, исчезало…
Потихоньку начал просматривать русскую литературу начала ХХ века. Не мог же, уже тогда, как по всему видно, известный художник, не быть знакомым с тогда уже тоже известными поэтами и писателями. Вот это, скажем, оттуда:

И в какой иной обители
Мне влачиться суждено,
Если сердце хочет гибели,
Тайно просится на дно?

Или это:

Когда умирают кони – дышат,
Когда умирают травы – сохнут,
Когда умирают солнца – они гаснут,
Когда умирают люди – поют песни.

Может и у поэтов найду что-то о тех временах, что питало и живописное художество, о тех страшных днях, проклятых днях кровавой каши, заваренной на нашей Святой земле?


И когда оческами кудели
Над избой взлохматится дымок –
Сказ пойдет о красном древоделе
По лесам, на запад и восток.

Скорее всего и то, и то и это:
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид.

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Ну, все, хватит с меня пока что. Буду ждать, что-то добудет Алексей Юрьевич…

***
Наконец-то Алексей Юрьевич все же нашел и прислал мне распечатки разных статей о Григорьеве, немногочисленных, в них даже не было известия о годе и месте рождения. Правда, Алексей Юрьевич подтвердил, что художник действительно жил в Рыбинске; поэтому-то Ласточкин и считает его рыбинским художником. И пока перед глазами моими только одна картинка черно-белая – «Автопортрет».



«Ладно, - думаю, - буду теперь ждать репродукции с картин когда-то весьма известного в России, а, паче всего, в Европе и Латинской Америке, художника. А я начну писать, - уже есть о чем…»
Составленный мной план повествования был не то, чтобы прост, а и вовсе элементарен. Как, скажем, план моего школьного сочинения о Катерине и ее «темном царстве» во время грозы:

  • Просьба из «Матросской Тишины».
  • Родители. Описание времени (начало ХХ века).
  • Учеба и связь с «Миром искусства», с другими художественными группами, с театром.
  • Дружба с Клюевым, Пильняком, Горьким, Хлебниковым, Есениным, Рахманиновым, Коненковым, общение с теми многими другими, чьи портреты он писал или рисовал.
  • Стремление вернуться в Россию (стих. Набокова «Сон»).
  • Письма к друзьям и портретируемым, к менеджерам.
  • Метания по странам. Практически полное забвение Григорьева в России.
  • Чили (потенциальный революционер?)
  • Трагедия русского.
  •  Апокалипсис (Серафим Роуз).

Итак, причем здесь «Матросская Тишина» я уже сообщил, благочестивому читателю. На очереди спешу начать передавать (телеграфно) биографические сведения с некоторыми собственными комментариями (они для меня оказались совершенно необходимы). Еще сразу хочу отметить то, что, собирая сведения о забытом художнике, я с удивлением обнаружил, что многое из его жизни напоминает мне мою собственную жизнь и жизнь моего семейства. А еще и, в приблизительном, конечно, виде, мой творческий путь. разумеется, со скидкой на значительную разницу во времени, эпохе, таланте. А эпохи эти, как всем известно: «чем интересней для историка, тем для современника печальней…»

24 июня 1886 года в Москве в доме Ермилова в Большом Спасском переулке в семье бухгалтера «Управления Московско-Курской железной дороги» Дмитрия Васильевича Григорьева и жены его «потомственной почетной гражданки» Клары Ивановны (Вильгельмины), урожденной Линденберг родился второй сын Борис. В семье, кроме Бориса, было еще пятеро детей.
Вообще-то «Борис Дмитриевич» - это имя и отчество моего отца (Симакова). Но на этом поверхностное с виду сходство не заканчивается и, как дальше будет видно, только усугубится. И, кроме того, потихоньку станет ясно, что совершенно не случайно именно мне должно писать о Григорьеве по просьбе из «Матросской Тишины».

Мой дедушка, мамин отец, Григорий Федорович Лобанов (он из рода крепостных Тульской губернии) тоже с юности был связан с российскими железными дорогами, в том числе и с Московско-Курской. И жил он с бабушкой и двумя дочерьми у Курского вокзала. Бабушка же моя другая, папина мама, Мария Альбертовна Лянц наполовину шведка. Ее отец – Альберт Фердинанд (Иванович) Лянц из города Мотола в Швеции. Строил со своим отцом железнодорожные вокзалы в России.

Клара Ивановна была второй женой Дмитрия Васильевича Григорьева, младше мужа на 30 лет, - шведка, родилась на Аляске, ее там вынянчила кормилица индианка. Клара Ивановна получила классическое образование, знала три иностранных языка. Ее сын – художник сравнивал облик мамы с «рублевского письма иконой».

В 1894 году отец получает должность бухгалтера, а в 1898-м - управляющего отделением «Волжско-Камского коммерческого банка». И семья неизбежно переезжает в Рыбинск Ярославской губернии, поселяется в доме банка на Волжской набережной. Их двухэтажный дом сохранился до сих пор (№ 47/49).

«Гости бывали ежедневно. Устраивались общие вечеринки и прогулки. На половине братьев была постоянная сцена. Ставили «Ревизора», «Женитьбу», «Бедность – не порок», «Доходное место», «Разбойников», «Коварство и любовь». Дмитрий (старший брат) сам сочинял патетические пьески с «роковыми» страстями и револьверными выстрелами», - воспоминания младшего брата Николая.
Дед по отцовской линии – волжский купец Василий Григорьев, - разорился когда его караван с сахаром размок в дороге под дождями. Отец матери, капитан-мореплаватель из Риги, Иван Линденберг, многие годы служил на, тогда еще русской, Аляске.

Во второй половине 90-х годов Борис учится в Рыбинской гимназии. В одиннадцать лет мальчик на уроках рисования «копировал большие полотна великих мастеров». Эти уроки вел тогда выпускник «Московского училища живописи, ваяния и зодчества» В.М. Староскольский.

Сын разрушил мечты отца об экономической его карьере. Сменял коммерцию на художество. В 1899 году он, хоть и поступил в «Московскую академию практических наук», однако из 3-го класса вышел и в 1903-м году поступил в «Строгановку».
У моих родственников было немало друзей из художественной среды, и папа с мамой и дядюшки с тетушками категорически отговаривали меня идти в художественный вуз после школы. «Они все эти художники вечно без денег и полупьяные сидят. Плакаты, лозунги малюют. Жены их вечно в слезах, дети неухоженные. Нельзя тебе, Сережа, в художники идти. А, что, - рисуй себе на здоровье в свободное время, а профессия должна все же быть нормальной, человеческой». Остановились тогда посередке, выбрав «Московский архитектурный институт». Тут тебе и архитектура, и инженерные науки, и живопись с рисованием, и скульптура. А еще и военная кафедра, правда, саперная.

Словом, я, как и Григорьев в свое время в «Страгановке», в МАрхИ много чего понабрался за 6 лет. И весь его ученический путь я прослеживаю теперь по его работам такого уровня, который мне, конечно, никогда не был доступен. Скольким влияниям он был в это время подвержен, но в какой бы манере, под чьим бы влиянием он ни был, всегда его работы были высочайшего уровня.

В апреле 1907-го года Борис женится на своей сокурснице Елизавете Георгиевне фон Браше.

Я тоже женат на своей сокурснице. Только, вот, его супруга пережила дорогого мужа на 29 лет, а я без своей живу больше десяти.
С 1907 года была открыта для публики коллекция живописи С.И. Щукина. Зрители Москвы тогда смогли увидеть то, что давно уже видели европейцы: Сезанн, Гоген, Ван Гог, Матисс, Пикассо, Дерен. Картину Дерена «Le cha Cagnes» Борис Григорьев увидел в 1910-м году. Через тринадцать лет он окажется в Понт-Авене, где жил и работал Поль Гоген и сам напишет там замечательные пейзажи и портреты местных жителей. И в замке, который он увидел на картине Дерена, Борис Дмитриевич окажется, будет писать его, и там хранится несколько его картин.



Не прошло у будущего мастера и увлечение театром.  Больше других театров его привлекал МХАТ. Особенно он интересовался пьесами Кнута Гамсуна и его прозаические произведения. Здесь хочу кстати или некстати рассказать о том, какое сногсшибательное впечатление произвели на меня повести этого норвежца, когда папа мой подарил мне только что вышедший в 1970-м году двухтомник. Ощущения от прочитанного мной «Голода» запечатлелись на всю жизнь и сравнимы для меня с теми, кои я испытал, прочитав впервые «Бедных людей» и «Оливера Твиста». Не только Григорьев, но и мой друг Алексей Балабанов просто бредил Гамсуновым «Паном», написал сценарий, наплевав на то, что «Смерть Пана» уже европейцы неоднократно снимали…

В 1906 году Борис работал в Судаке и это тоже приближает меня к нему. В этом Богом данном месте я побывал в детстве. Папа туда отвез маму и меня в 1959-м году и это посещение древнего Сурожа живет во мне до сих пор. Мне удалось показать эту мою святыню своей супруге зимой 1977-го года. Я там тоже рисовал и писал, как когда-то, еще незнаемый мной, Григорьев: «Борис целыми днями пропадал один, выбирая для своих морских и горных этюдов наиболее живописные места». А живописность этого благодатного места с совокупности с парящей над ним Генуэзской крепостью такова, что, и не сходя с одного места, а лишь поворачиваясь на 360°, можно писать всю округу. Уж, мне-то поверьте. 

«Строгановка» с ее подготовкой не удовлетворила Бориса, - там ведь готовили по его словам: «художников календарей и реклам». А я-то как мучился в течении всех шести лет обучения в «Архитектурном», когда не было возможности писать картины. Но, надо было терпеть, - деваться-то некуда. И Григорьев решил продолжить образование в «Императорской Академии художеств» в Петербурге.  Тогда из нее ушли только что педагоги-бузотеры: Репин, Куинджи, Чистяков. Там он и оказался, вольнослушателем на живописном отделении «Высшего художественного училища» при «Академии художеств».

В 1910 году Григорьев оказался в мастерской великолепного рисовальщика и акварелиста Дмитрия Кардовского. Он, кстати, уже в советское время, создал в Переславле-Залесском музей деревянной церковной скульптуры Ярославской губернии, чем спас целый пласт нашего малоизвестного православного скульптурного творчества. У Дмитрия Николаевича вместе с Григорьевым обучались будущие «неоакадемисты» А.Е. Яковлев и В.И. Шухаев.

Первая известность пришла к Борису Григорьеву в 27 лет. Он выставил весной 1913 года в Петербурге большую серию рисунков, сделанных в Париже, где в том же году он прожил четыре месяца и занимался в частной академии «Гранд Шомьер». Тогда Александр Бенца, с мнением которого весьма и весьма считались, об этих рисунках благожелательно отозвался.

В мае 1915 года у четы Григорьевых родился сын Кирилл.

В течение 1917 года художник выставляет свои работы на передвижных выставках «Мира искусства» в Москве и Петрограде: всего около 150 работ, - портреты, сюжетные картины, циклы сюжетной графики. Появляются и работы, объединенные общим названием «Рассея», которую он будет пополнять все последующие годы жизни. Тогда же выходит его книга «Рассея» с иллюстрациями автора. К ней еще будем в дальнейшем не раз возвращаться.



В сентябре 1919 года Борис Дмитриевич Григорьев с женой и сыном на лодке переплыл тайком от большевистских кордонов через Финский залив. Некоторое время они находились на карантине в финском городе Териоки, затем переехали в Германию, в Берлин.
В 1920-м переезжают в Париж и поселяются в районе Пасси…

Здесь, я думаю, надо передохнуть…

продолжение следует...
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»