Родное

Порой я приезжала в Деревню душевно истерзанной, скажем, везя туда свежую несчастливую любовь или иные печали… Шла к Волге одна. Садилась на берегу. Слушала волны, ветер, крики чаек, и боль уходила, постепенно смывалась волжскими волнами, уносила вода мои печали…
Деревня лечила. То же самое было, если на закате выйти на край усадьбы, сесть на изгородь или в траву возле неё… наблюдать вечерний покой, медленно впускать в душу умиротворение… да, так. А иногда я на велосипеде ездила на наше сельское кладбище у Спаса, отыскивала там родные могилки, садилась в оградке. Или боком на седло велика, брошенного в высокую кладбищенскую траву. Вечерело. По вечерам на кладбище не ходят. И вроде было немножко жутковато поначалу, но бездны, привезённые в душе, казались страшнее. Я оставалась и пыталась говорить с родными. А они – даже если не отвечали, то помогали, и бездны мои закрывались, заживали.

…Родные. Ах, с какой ясностью «посредине странствия земного» понимаешь, с людьми какого крутого замеса свела тебя судьба: просто так, ни за что, по праву рождения, и не судьба, значит, а кровь. В детстве жизненные пути каждого из членов семьи казались чем-то обыденным, ничего такого из ряда вон… Выросши – чувствуешь их уникальность. И дико, безумно жаль, что нет возможности поговорить с ними уже на равных, многое пережив, имея за плечами собственный опыт и, что ли, судьбу. Мне – нынешней – очень не хватает их – прошлых. Означает ли это, что мы с ними встретимся ТАМ ровно в том возрасте, какой необходим для разумного и радостного общения и глубоких внимательных разговоров?..

Надеюсь, что это так.

Так всё странно сошлось, что «Словарь» начал писаться, как только мы приняли окончательное решение о продаже дома, но, покуда «Словарь» не вышел отдельной доработанной книгой, вместе со всеми примыкающими к нему материалами, картами, фотографиями и прочим – дом мистическим образом всё продавался, продавался, но не мог нас покинуть…

А однажды я рассказывала дочке про нашу русскую печь – вот, нагулявшись по ненастной погоде, ты забираешься на печку, тепло, сухо, лампочку туда протянуть, бутербродов прихватить, чтобы веселее читалось, и новая книга только что из библиотеки… и лишь сейчас ясно поняла, что ведь печь тоже разрушат… Сердце дома…

И моё сердце тоже словно зацепили и повернули против часовой стрелки…

224810876_1028367031306218_8096092070736014066_n.jpg

Семейная память затянула ту давнюю рану – как живая плоть. А рана наверняка была, даже при благополучном раскладе и исходе. У наших был благополучный: дом признан годным к перевозу, сплаву, и были мужские руки, да и дочери уже подросли… Переселились, стали ладиться здесь. Я не знаю, там или уже здесь попал в больницу на операцию (удалили часть желудка) прадед, но из-за болезни его не призвали в 1941-м. Первое горе – весть о сыне Ванюшке: пропал без вести под Брестом в начале войны. А дальше семейное гнездо продолжало рассыпаться – уехала в город работать и учиться моя юная бабушка. Поступила было в дошкольное училище и её младшая сестра, но сильно ушибла спину на заготовках дров во время войны. Костный туберкулёз, гипсовая кровать, операции, неподвижность. И лишь после Победы жизнь медленно начала налаживаться. Тётю Тасю отпустили домой, пока она лежала – обвязала всю избу, а с кровати, подвинутой к окошку, смотрела за всей окрестной ребятнёй, и за племянницей в первую очередь. Племянницей была Нина, моя мама, которую привезли расти в деревню…

Доныне меня мучает вина за то, что я не смогла передать своей дочери эстафету счастливого деревенского детства. Моя мама (дошкольное детство и потом каждое лето), мы с сестрой (все лета) провели в Галзакове, а дочку я туда возила до 7 лет. Больше не смогла – вышла из строя; постепенно выходил из строя и дом, хотя он держался лучше меня… Но огород и участок зарастал, забор падал, изба ветшала и отсыревала, всё отбивалось от наших несильных рук… Нести тяжело, бросить – жалко. Поэтому мама долго цеплялась не за дом – за идею дома, но, при отсутствии мужской помощи (возраст), сил и средств на приведение хозяйства в Божий вид, сдалась и она. И вот – странное, обморочное состояние пустоты и земли, выбитой из-под ног… Умом – да, я прекрасно понимаю умом, что ничего прежнего там уже нет и быть не может, и дело не просто в отлетевшем, как бабочка, детстве и ушедших в иной мир бабушках, стариках, соседях, укладе… Но непоправимо изменился пейзаж: подлесок на месте усадьбы, коттедж с глухим забором, перегородившим тропинку в лес, заболоченная, заросшая дорога через поля на Волгу, по которой уже не пройти…И другое, многое другое. Авторемонтная мастерская внизу нашей горки – не в самой деревне, но слишком близко.
И колодец. Колодец стал последней каплей. Единственный оставшийся общественным деревенский колодец пришёл в полную негодность, сруб сгнил и раскрошился, а в каждом дворе существует свой собственный колодец либо скважина. Одни мы – бесколодезные. Вода – это жизнь. Что-то здесь есть символическое.

…А всё равно – как я подумаю, что там, в Галзакове, стоит пустой, ободранный дом, из которого увезены даже иконы и старые фотографии… Как вспомню вечерний воздух, настоянный на травах, и вечерний же щебет ласточек…

226819795_197377282405669_7338727644460472891_n.jpg

…Нет, лучше не надо. Даже когда я, в юности, в молодости, пожив в деревне дней пять, срывалась в город – к книгам, к друзьям, к цивилизации, - я чувствовала ту параллельную реальность и, представив перед сном, как скучает по мне покинутый дом, заговаривала себя – ну, я же вернусь завтра-послезавтра!.. Отопру замки, войду, поздороваюсь, поставлю сумки. Печку затоплю…

И так – новые дней пять-семь. В полной гармонии с миром, с собой, в полноте жизни. С чистой совестью. А потом снова начинала метаться и искать предлоги уехать ненадолго. Добро, если портилась погода, тогда – скорее в городское тепло: маленькая печка-каменка жар держала недолго, а дымила бессовестно. Да и дров не напасёшься, и где их взять?..

А если я уезжала тихим, ясным вечером… Предательницей я себя чувствовала, вот что. А может быть, просто предчувствовала, что конец моей деревне придёт скорее, чем мне было ведомо.

Жизнь продолжается, и это хорошая, интересная, честная жизнь. Но это жизнь без деревни.

Хотя мы с дочкой всё же навещаем наши места. Прошлым летом даже заблудились, выходя из дальнего – Большого – леса. Впрочем, быстро выбрались и успели на последний автобус. И совсем не видеть тех мест пока не в моих силах. Это больно. Но ещё больнее – забыть их.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»