Земля войны (4)

Ну вот, теперь, о немцах. То есть, о французах. Вернее, об англичанах. Потому что о немцах. Ага. Именно так.  Ибо самое время пояснить, что такое «Фашода», о которой пару раз поминалось в предыдущих главах.


А ну-ка, отними!

Итак, Фашода –всего лишь маленькая деревушка на крайнем юге нынешнего Южного Судана, но был момент, когда о ней говорил весь мир, ибо из-за этой маленькой деревушки, как отметил даже Ленин, «Англия оказалась на волосок от войны с Францией». И дело, разумеется, не в десятке хижин. Цена вопроса была куда выше. Франция, - помните? - рвалась к истокам Нила, формируя сплошной массив владений в Африке по параллели. Но к этому же, только по меридиану, стремилась Англия, и она, конечно, опередила бы галлов, если бы не исламская революции (одна же Махдистское восстание) в Судане, затормозившая победнный дранг   «томми» на юг более чем на десять лет.

Фора, таким образом, оказалась у Парижа, а так как для Острова это было неприемлемо, 28 марта 1896 года, адресуясь французам, МИД Ее Величества заявил, что, поскольку бассейн Нила – зона исключительно британских интересов, «любое продвижение чьих бы то ни было войск к Нилу будет рассматриваться, как недружелюбный акт». Все, разумеется, все поняли, но слова словами, а «дервиши» дрались крепко, и Париж решил, пока у Лондона связаны руки, не тормозить. Чтобы потом предъявить права явочным порядком или, как минимум, иметь предмет для торга. И...

И летом 1898 в Фашоде поднял сине-бело-красный флаг отряд майора Маршана, тем самым, по правилам эпохи, утвердив господство Франции на в тот момент ничейной территорией. Вот только случилось это слишком поздно: аккурат в это время махдисты проиграли генеральной сражение при Омдурмане, их государство перестало существовать, и уже 19 сентября генерал Китченер, явившись в Фашоду, попросил майора Маршана убираться на все четыре стороны. И грянул всем кризисам кризис, поставивший Европу на грань большой войны, в которой, о чудо, Джон Буль мог встать плечом к плечу со Вторым Рейхом.

Чудес, однако, не бывает. Париж обострять не решился, интересы Британии возобладали, майор из деревни ушел, а в 1899-м британцы, - любезность  на любезность, - уступили Франции обширные районы у озера Чад, -  как мы уже знаем, при том условии, что французы покончат с Раббехом.  Но англичане есть англичане. Крайне скверно относясь к любому усилению Франции и прекрасно понимая, что немцы к любому усилению Франции относятся еще хуже, Лондон дал Берлину понять, что не станут возражать, если Рейх освоит и присвоит север Камеруна, забрав себе клинышек на стыке английских и французских территорий.Более того, была выражена готовность слегка потесниться, не претендуя на восточную половину эмирата Адамауа, самого южного, очень богатого и фактически абсолютно независимого вассала Сокото.

Вообще-то, эта половина по решению Берлинского конгресса и так принадлежала кайзеру, но до тех пор по умолчанию предполагалось, что у Рейха быстро занять ее не хватит, а стало быть, Юнион Джек там появится первым, и тогда уж пиши пропало. Ибо в кругу друзей не щелкай клювом. В Берлине все это прекрасно понимали, дулись, злились, но на конфликт с Англией идти еще не могли, - а вдруг такое предложение. И пусть смысл был ясен, - про филантропию не заикались даже ярые англофилы, - но любое усиление Франции нравилось Рейху еще меньше, чем сэрам, и немцы рванули столбить участки. Дабы потом не иметь проблем с чужими флагами. Но, не очень искушенные в восточной политике, не догадываясь, что щедрость Лондона просчитана на много ходов дальше, чем кажется.


Немецкое качество

Так вот, про немцев. Колониальный вопрос для них был принципиален. Даже притом, что в Берлине не очень знали, зачем, все равно, хотели. Ибо не Пруссия ж какая-то, не Бавария и не Саксония, как давеча, а целый Рейх, великая, доннерветтер, держава, а стало быть, право имеем. В общем в начале 80-х потребовали места за столом. Имея на руках основания не хуже, чем у прочих, каковые готовили целых десять лет. Прикупая  там-сям участочки  на побережье , потом, кнутом и пряником, убеждая мелких вождей поставить отпечаток пальца под договорами о протекторате, поднимая имперский флаг, а вслед за тем, на Берлинской конференции и заявив претензии. Каковые, - отпечатки негритянских пальцев дело святое, - были удовлетворены. В том смысле, что начало (в Намибии, Восточной Африке, Того и Камеруне) положено, что ваше, то ваше, а сверх того, внутри континента, ваше то, что успеете освоить раньше прочих. Но не все, а до определенной черты, уточненной в 1897-м в Париже.

И херры ринулись осваивать. Везде по-разному. Если Намибия определялась под будущие поселения, то все остальное, в основном, как перспективный рынок сбыта. С минимальными затратами. То есть, без посредничества племен, ранее закупавших  Нergestellt in Deutschland  на побережье и гнавших с наценкой  в отдаленные районы. Посредникам это, естественно, не понравилось, в связи с чем, пришлось создавать ЧОП, так называемые «охранные войска» со статусом полиции. Сперва без особых затей нанимая по дешевке освобожденных рабов в Дагомее, - бедолагам все равно некуда было деваться, - но после «декабрьского бунта» в Камеруне (1893), когда солдаты, обиженные на жизнь, на неделю захватили столицу колонии, в «охранники» стали набирать местных.

Местные, к слову сказать, шли в ряды охотно: несмотря на все тяготы, - 5-7 лет вдали от родных мест, муштра, порки, - на выходе, после отставки, служивый получал огромные льготы, да еще и, числясь в запасе, полноценные рейхсмарки. Ради этого стоило постараться, и старались вовсю, благо, «мятежей, убийств и продолжающихся трений» было более чем: «дикари» уничтожали торговые караваны и полицейские посты, отказывались нести трудовую повинность, а то и хуже, поставлять носильщиков. В ответ на что приходили войска, и в столицы колоний шли донесения типа «Бравый полицмейстер Герлах разрушил фермы… Бунт подавлен, район постоянно прочесывается патрулями…».

И все шло относительно легко, без особых потерь, - но только на юге, где жили племена отсталые. Зато чем дальше, тем становилось труднее: на стыке лесов и саванн начиналась цивилизация, - как и везде в Западном Судане, исламская, - появлялись эмиры с дружинами, и приходилось напрягаться. В частности, самый сильный султанат, Йенди, категорически отказался иметь дело с пришельцами, и немцам пришлось повоевать всерьез, в ноябре 1896 даже потерпев поражение у Бимбилы. Но сила солому ломит: обер-лейтенант Клаус фон Массов, как сказано в представлении к награде, «как смерч, пронесся по земле дагомба и конкомба, уничтожая все и вселяя страх, победил в девяти серьезных боях и утвердил на севере Того полное уважение к интересам Германии». Так что, в конечном итоге, все уладилось: колонию освоили по меридиану, южных «дикарей» прищучили, северных султанов припугнули, - и по ходу дела приобрели драгоценный опыт для освоения Камеруна.


Шкатулка с сюрпризом

Но это, повторяю, в Того, колонии вкусной, да маленькой. Камерун, куда более сочный, осваивать долго не решались, жалея денег. И лишь после Фашоды и намека из Лондона, что кто не успел, тот опоздал, кайзер, на тему колоний слегка помешанный, грохнул кулаком по столу, концерны сказали Ja, рейхстаг голоснул, - и сквозь джунгли из Яунде на крайний север двинулись экспедиции,  держа курс на те самые восточные ламидаты эмирата Адамуа. Который вообще-то уже был на бумаге поделен с Лондоном, но без флага Лондон мог сказать, что не в счет. И флаги взвивались, а если кто-то из местной мелочи возражал, его вразумляли из пулеметов.

Однако, как выяснилось, спешить было некуда. Заняв в 1901-м «свою» часть Адамауа и его столицу, город Иола, откуда спешно бежал в восточные районы эмир Зубаир, англичане повели себя удивительно по правилам: они сообщили немцам, что ни на что «чужое» не претендуют и даже, сверх того, готовы «выпрямить» линию раздела в пользу соседей. Естественно, прямолинейные дойчи, такого джентльменства, не ждавшие, приятно удивились и даже не задумались ни над причиной британской уступчивости, ни над тем фактом, что британцы по «своей» части эмирата шли чуть ли не парадным маршем, а вот подданным Рейха их будущие поданные оказывали сопротивление везде, где они появлялись. Тупо не идя ни на какие переговоры. Притом, что никто до сих пор с гансами не сталкивался и какого-либо предубеждения испытывать не мог, и даже притом, что гансы, в отличие от французов и в подражание бриттам, местную аристократию не щемили, ограничиваясь системой «косвенного управления». То есть, кто вовремя проявлял лояльность кайзеру и готовность платить налоги, тот оставался при своем престоле, своих полномочиях и своих привилегиях. И тем не менее, в отличие от ламидов запада, ламиды востока упрямились. Без всякого, конечно, успеха, - технологии и дисциплина брали свое, - но все же.

Тема для размышлений, короче говоря, была. Отгадка тоже имелась. И заключалась она в том, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток. Поражение махдистов в Судане спровоцировало поток в регион  «непримиримых» беженцев, считавших, что поражением Всевышний наказал халифа за гордыню, но война не проиграна и новый избранник вот-вот явится. Кто-то, как знакомый нам Раббех, врывался с войсками, отбивая себе плацдарм под солнцем, но, в основном, приходили по-хорошему, как пострадавшие братья по вере. Разумеется, появились и в Адамауа. Но если до западных, «английских» областей эмирата беглые «дервиши» почти не добирались, то в восточных, отписанных Германии, их было уже немало и они полностью подмяли под себя идеологию.

То есть, ислам в султанатах Западной Африки и до того был жесткий, - хаджи, возвращаясь из Аравии, в основном, привозили с собой ваххабизм, - но времена Османа дан Фодио  прошли, о социальной справедливости никто уже всерьез не заикался, и эмиры с ламидами жили вполне нормальной феодальной жизнью. При необходимости, жестко пресекая радикальные выходки отдельных марабутов. Так что, с ними англичане вполне находили общий язык. Но иметь дело с очередной волной экстремизма, осознав в ходе суданской войны, что это такое, лондонские мудрецы не хотели, - и сваливали проблему на  конкурентов, приманивая тех всякими приятностями. Французов – целым Чадом в обмен на низведение Раббеха, а немцев, - поскольку молодой эмир Зубеир и ламиды восточного Адамауа были как раз из числа «прозревших», - дополнительными уступками в спорных районах Камеруна, где махдизм как раз и цвел буйным цветом.

Все очень просто, не правда ли? Но немцы, в восточных пряностях не слишком искушенные, об этом даже не думали. Для них все мусульмане были марабутами, и у них была проблема, а времени, наоброт, не было: Зубаир рассылал гонцов, призывая «чистых душой правоверных» к священной войне. Он, похоже, в самом деле, проникся: раздал неимущим все свои одеяния и ненужные для войны вещи, в многочисленных письмах упрекал коллег-султанов в том, что они «прислуживают неверным», а богословов-малламов в «отказе от проповеди джихада против каффиров».

Атомосфера густела, по всем ламидатам брели дервиши, с суданским акцентом призывая слушателей «идти под знамена народного эмира» и «стать мучениками во имя Аллаха», а из-за северного кордона, в ставку Зубеира шли караваны с оружием, которые французы, уже прочно держащие север, зубом клялись перехватывать, но как-то не получалось: Эльзас и Лотарингия стучали в сердце Марианны. И: «Для нас немалая удача, - писал в эти дни сэр Фредерик Лугард, - что дервиши уходят из союзных нам княжеств в Адамауа, где, следует надеяться, на них найдут управу».


Сражайся, Зубеир!

Короче говоря, зрело, зрело и вызрело. 19 января 1902 года на равнине Маруа германские «охранные войска» сошлись лицом к лицу с главными силами кандидата в новые Махди. Конные копьеносцы фульбе, - по общему мнению путешественников, лучшая тяжелая кавалерия Черной Африки, не считая суданских баггара, - и пехота со щитами и топорами против шести орудий и четырех пулеметов, не говоря уж о лучших в мире немецких винтовках. В исходе сражения мог сомневаться разве что Зубеир, а капитан Андреас Доминик и лейтенант Курт фон Бюлов не сомневались настолько, что реляцию о победе отправили еще вечером предыдущего дня.

И угадали. Фульбе, правда, не побежали, - психология такого не позволяла, - а отступили в каком-то порядке, но, потеряв около 500 бойцов убитыми, армия перестала существовать. Раненых, - около трех сотен, - по приказу капитана Доминика добили. «Мятежную» область Маруа отдали на разграбление «охранникам» и они очистили ее до последней нитки в последней хижине. А вскоре к немцам поехали уцелевшие в битве витязи саванн, выражая сожаление и готовность присягнуть «эмиру-умара Вилиму». Сам Зубеир с немногими ламидами, сохранившими верность ему и Аллаху и толпой «черни» ушел в горы Мандара, какое-то время партизанил , а в 1903-м погиб, а преданных ему людей, взятых в плен, поголовно, не глядя на сословную принадлежность, перевешали.

И пришло время махди. Они возникли как бы сами по себе, всюду. Как в британском Сатиру, почти без участия знати. Посланцами Аллаха (или, как вариант, «скрывшегося» Зубеира) объявляли себя все, кому не страшно: и местные малламы, и суданские «дервиши», и простолюдины, «удостоенные встречи с Пророком». В июне 1907 несколько сотен всадников и примерно три тысячи «нгундум-нгундум», пеших меченосцев, атаковали колонну капитана Циммермана около городка Малампетелле, - и  над атакующими «реяло знамя с вытканными изречениями из Корана». Как выяснилось позже, некий  махди Альхаджи призвал фульбе изгнать «свиноедов», свергнуть «продажную девку, нового ламида Маруа» и создать исламское государство. Идею приняли на ура: «фанатики устремились к передовым цепям наших стрелков с криками: „Уничтожим белых; у них мало солдат и они не знают дорог”, уверенные, что заклинания дервиша уберегут их от пуль».

Естественно, заклинания никого от пуль не уберегли,  многие погибли, пленных, в том числе, махди, расстреляли, но спустя несколько дней объявился новый махди, Малам Вадай, утверждавший, что Альхаджи погиб потому, что был самозванцем, а вот он – настоящий и он всех победит. Судя по тому, что к нему сразу же сбежалось до восьми тысяч энтузиастов, харизма у деда была дай Аллах каждому, и тем не менее, в первом же сражении Малам Вадаю, несмотря на то, что «Они были хорошо организованы, разбиты на мелкие подразделенияи стремились вступить с противником в рукопашную, что очень затруднило победу германских войск», не свезло.

Сам махди погиб, а еще несколько безымянных махди, в ближайшие пару лет пытавшиеся всколыхнуть массы, уже ничего  не добились: самых ретивых муджахедов уже не было в живых, народ же попроще решил, что лучше все-таки помучиться. С этого момента северный Камерун стал немецким не только формально, но и фактически, и это совсем не понравилось Парижу, зато марабуты и дервиши стали тихими-тихими, а в Лондоне с удовлетворением отметили, что с джихадом в саваннах, как минимум, на век покончено и их владениям больше ничего не угрожает.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»