Земля войны (3)

Чтобы понять, почему Англия уступила французам, которым в иной ситуации и пенни пожалела, аж целый Чад, честно положенный ей по итогам Берлинского конгресса, следует понимать, что Лондон, разбудив в Судане исламскую революцию, сознавал, что погасить все искры, разлетевшиеся от океана до океана, даже у него не хватит сил.



Тренировка на кошках

Отказываться от важнейшего региона полностью они, естественно, не собирались, но им предстояло осваивать север нынешней Нигерии, - места, некогда окученные Османом дан Фодио, - где куда ни кинь, рулили обросшие мюридами марабуты, а что такое марабуты, англичане знали еще по Гамбии, крохотной колонии, основанной в 1807-м, в местности, по этнической пестроте напоминавшей окрошку.

Очень долго эта важная точка на побережье, со всех сторон обложенная французскими владениями, считалась сложной для удержания, в связи с чем, освоение ее сверх уже освоенного не казалось перспективным, но все меняется. В 1889-м, когда Париж после долгих дебатов сказал «oui», британцы двинулись вверх по реке. И тотчас лоб в лоб столкнулись со множеством марабутских сект, от которых отбивались уже давно, аж с 1866, когда колонии докучал тот самый Маба, которого потом замочили французы. А с 1877 левобережье держал Осама Кабба, его бывший мюрид, сумевший убедить шейхов объединиться в нечто типа «конфедерации», которую сами они именовали «Аль-Каида».

Это уже был серьезный враг, и англичане, даже договорившись с французами, не спешили. Реально начали только в 1892-м, и с первых же дней сюжет начал развиваться по схеме Западного Судана. Бои шли непрерывно, укрепленные города «Аль-Каиды» приходилось брать с потерями, усмиряя селения орудийным огнем: например, большое селение (в отчетах его называли даже «городом») Тонтиаба, резиденция одного из мюридов Каббы, вождя Сулеймана Санты, «было уничтожено» вместе с вождем и всеми населением.

Однако лидер «конфедерации» Силла, отказавшись от какой угодно формы подчинения «неверным», дрался аж три года, и только в конце 1894, понимая, к чему все идет, перешел границу Сенегала и сдался французским властям, - после чего его дело продолжил народ попроще, типа Дари Бана Дабо, мелкого вождя с южного берега реки, вдохновленный решением Каббы лично участвовать в войне, и только весной 1901, получив поддержку французов, атаковавших резиденцию Каббы в Мандине, англичане сумели покончить с мелким, но злобным врагом. Сам «пророк» погиб в бою, нескольких видных мюридов, включая Дари Бана Дабо, повесили, очень многих выслали, - и худо-бедно с осколками «Аль-Каиды» на берегах Гамбии был закрыт.

Но марабуты с берегов Гамбии были, по сути, мелочью, прищучить которую, казалось бы, не так сложно, - и все равно с ними пришлось возиться, в общей сложности, лет десять, а Сокото, как-никак, было, по меркам Африки, великой державой, возникшей в пламени грандиозного джихада. Пусть со времен Османа дан Фодио утекло много воды, пусть халифат давно уже сменился обычным султанатом, где о «равенстве всех перед Богом» уже поминалось только в рамках пропаганды, пусть, наконец, держава, измотанная династической грызней, контролировала вассалов лишь формально (даже мелкие «ламидаты», не говоря уж о таких эмиратах, как Кано, жили фактически независимо), а Борну и вовсе считался суверенным, все равно, «саркин мусульми» (повелитель правоверных) был очень серьезной силой. Тем паче, если речь шла о борьбе со «свиноедами», - уж что-что, а с фанатизмом в султанате проблем не было.

Хотя, конечно, бритты есть бритты, и они весьма умело играли на противоречиях. Кому-то оказывали помощь против соседей, кому-то подбрасывали деньжат (это называлось субсидиями) и оружия, кого-то пугали, кому-то льстили, - и так безо всякой крови, тихой и ласковой сапой подмяли под себя с десяток мельчайших и мелких ламидатиков, эмиратиков и тэдэ. Но привело это, в итоге, к тому, что Абд-аль-Рахман, султан Сокото, обеспокоившись, начал принимать меры.

О Берлинском конгрессе «саркин мусульми», естественно, не знал ровным счетом ничего, но интуиция у мужика была что надо. И когда Британская Нигерская компания, которой Лондон дал «все привилегии, права и полномочия на управление» землями в нижнем течение Нигера, направила ко двору султана своих агентов, те вернулись обескураженными. Вместо хотя бы поговорить, «тень Аллаха на тверди» выставила их прочь, вслед за тем объявив, что «закрывает ворота страны для всех торговцев, не почитающих Пророка» и вообще, «намерен бороться против белых», в связи с чем, в 1898-м все белые были высланы, а султан послал теплое письмо Рабеху, предлагая союз.

Аллах знает пути

Именно тогда, - в обстановочке, когда сил катастрофически не хватало (формирование «Западноафриканских пограничных сил» только началось, а все сколько-то стоящие подразделения были заняты на побережье), - как раз и родилась богатая идея добровольно, отказавшись от арбитража, передать Франции часть «своих, законных» территорий на севере. С далеко идущей задумкой переложить на жадных французов часть проблемы.

«Если сейчас вспыхнет война с Сокото и Гванду, - писал в Лондон генерал-губернатор колонии Фредерик Лугард, блестящий африканист, безупречно зарекомендовавший себя в сложнейшей Уганде, - то мы в этой кампании окажемся весьма удаленными от баз и будем вынуждены сражаться с армиями двух самых могущественных туземных княжеств. Мы так мало знаем об этих странах, что не можем даже предугадать, с какими трудностями столкнемся, если их вооруженные силы обрушатся на нас. Это может привести к печальным последствиям». Исходя из чего, в начале 1901 в Сокото отправились переговорщики, уполномоченные предложить султану назначить своих «губернаторов» в эмират Нупе и другие княжества, уже оккупированные англичанами. С явным указанием на готовность к компромиссу, если «повелитель правоверных» проявит «мудрость, достойную воистину великого монарха».

Однако Абд-аль-Рахман отказался от любых переговоров, прислав письмо, по-восточному учтивое, но совершенно конкретное: «Мы мусульмане, вы неверные. Между мусульманами и неверными не может быть других отношений, кроме войны…», - и Лугард, выполняя инструкции из Лондона, начал действовать по-плохому: в начале 1902 британские части взяли под контроль восточные провинции султаната, эмираты Баучи и Зарии, перешли границы Борну и полностью оккупировали эмират Амадауа. Но по-умному: повторяя схему, апробированную в Чаде, около половины этого эмирата сэры предложили забрать немцам, как раз в это время подошедшим к рубежам Сокото из Камеруна. Что те и сделали, изрядно облегчив жизнь сэрам, а вскоре с побережья подошли серьезные подкрепления, и жизнь островитян стала почти беззаботна. Проблему Сокото можно было решать раз и навсегда.

Начали с Кано, эмир которой славился особым неприятием всего, связанного с христианами. В январе 1903 года 1600 «туземных» солдат под командованием 50 белых офицеров перешли границу и 3 февраля у деревни Чэмберава их пулеметы выкосили конницу эмира, семь раз разбивавшейся об английские каре. Выжившие бежали, взятый без намека на сопротивление Кано был отдан на поток и разграбление. Путь на Сокото был открыт, и письмо полковника Морленда новому султану, Мухаммеду-Аттахиру бин Али, всего пару месяцев как наследовавшему недругу белых Абд-аль-Рахману, даже в намеке не походило на дипломатию: «Думай. Али, эмир Кано, искал войны с нами, и нашел ее. И вот теперь мы сидим в его доме. Проявишь неблагоразумие, мы так же придем в Сокото, и с этого дня белый человек и его солдаты на вечные времена останутся в вашей стране».

Юлить было невозможно: Мухаммед Аттахиру, оказавшийся на престоле в результате дворцовой интриги (он был сыном старшего брата покойного, и сыновья Абд-аль-Рахмана, опирающиеся на очень влиятельные придворные кланы, не признавали его прав) обязан был показать, что достоин власти. А от визирей, даже самых верных, толку не было никакого, они сами пребывали в замешательстве, давая владыке противоречивые советы. Кто-то нашептывал, что в «союзе с могучими стыда нет», кто-то рекомендовал «не верить свиноедам, бросить все и, подобно великому Осману, уйти на новые земли», а многие настаивали на том, что «войска повелителя правоверных неодолимы, а победа рассудит все споры». К последнему варианту, в конце концов, склонился и султан, однако на брошенный клич отозвались далеко не все, кто должен был.

Из эмиратов, «вступивших под покровительство» Британии, естественно, не прибыло ни единого воина, снимать гарнизоны с севера, где скалились французы, казалось немыслимым, да и пищи, и воды в это время года, на изломе сухого сезона не хватало, чтобы прокормить пришедших. А что еще хуже, многие не верили в победу: даже эмир Кано, слывший отчаянным и двинувший остатки войск на зов владыки, столкнувшись в пути с крохотным отрядом англичан, бросил армию и ушел в пустыню. Так что, в конечном итоге, собрать удалось 3000 профессиональных пехотинцев и 1,5 тысячи всадников, не считая нескольких тысяч ополченцев и дервишей, от которых, как все понимали, толку в реальном деле будет мало.

19 марта британские части вышли к стенам Сокото; их было впятеро меньше, чем у султана, и это вдохновляло. На всякий случай, «саркин мусульми» перед боем обратился к строю: «Неверные пришли, и вы знаете, что они требуют от нас сдаться. Должен ли я начать борьбу или уступить?». Голос его был громок, латы блистали, воины хором дали Аллаху и султану клятву победить или умереть во имя победы, - и сделали все, что могли, но у орудий была иная точка зрения. «Снаряды падали, как дождь, как огненные птицы. Все, кто повел войска в атаку, были вскоре убиты. Кучка храбрецов собралась вокруг знамени и доблестно защищала его, до тех пор, пока повелитель правоверных не счел за лучшее поискать иное место для битвы».

В общем, Аттахиру, пришпорив коня, затормозил только у северного города Бурми. Где неожиданно наткнулся на огромную, - то ли 20, то ли 30 тысяч бойцов, - армию лояльных эмиров, которая тут же ринулась на юг и спустя несколько дней буквально смела английский отряд, преследовавший беглого султана. Королевские стрелки, правда, сумели отбиться и уйти, но потери оказались огромны, - 158 человек, почти треть колонны, включая 8 английских офицеров, - и хотя шахидами стали более 500 людей султана, владыка Сокото решил, что, в самом деле, непобедим. Но зря: спустя четыре месяца непрерывных боев, стоивших жизни самому полковнику Морленду, дружины эмиров рассыпались, султан признал, что погорячился, и британцы овладели Бурми, хотя округа его оставалась «немирной» еще много лет, и все, кому не нравилась власть «свиноедов», находили в этих местах приют, единомышленников и знамя, под которое могли встать.


Прививка от джихада

Теперь, когда с вопросом, на чьей стороне Аллах, разобрались, говорить стало легче. Султан подписал все, что попросили, эмиры тоже упираться не стали, и жизнь вошла в обычную колею. Но не для всех. Поскольку налоги стали вдвое больше, а собирали их по-прежнему мытари «повелителя правоверных» и повелителей рангом пониже, низы, чья жизнь стала вдвое хуже, начали прислушиваться к бродячим проповедникам, разъяснявшим, что султан и эмиры продались слугам Шайтана, оскверняющих своим присутствием священные города, и пока с такой пакостью не покончишь, лучше не будет.

Брожение шло два года, и наконец, в феврале 1906 нарыв прорвался: неподалеку от Сокото начался мятеж, причем, как сообщал в Лагос английский резидент, «взрыв фанатизма вызван политикой всех властей, как белых, так и черных». Действительно, знати под знаменами некоего маллама Исы, проповедника, отец которого, тоже проповедник, умер в султанском зиндане, практически не было, зато «ваката», - нищих крестьян-хауса, - и рабов сошлось очень много, а огоньку в огонь добавляли беженцы из французской «зоны влияния», в том числе, и софа из бывшей армии Самори.

В такой ситуации, естественно, все разговоры о «свиноедах» при дворе сошли на нет. Мухаммед Аттахиру привел в боевую готовность свои войска, подавляющее большинство эмиров севера сделали то же самое, равно как и поголовно все эмиры юга. На какой-то момент поток кандидатов в муджахеды резко сократился: люди испугались, - но когда 14 февраля, попытавшись атаковать городок Сатиру, «столицу джихада», потерпела поражение, потеряв почти половину личного состава, пулемет «максим» и много ружей, карательная экспедиция, 78 кавалеристов во главе с 5 английскими офицерами, саванна загорелась всерьез.

Преследуя отступающих, «армия Бога» осадила Сокото, однако взять его не смогла, и вернулась в Сатиру, забрав винтовки, но бросив пулемет, которым все равно никто не умел пользоваться. А по султанату покатились слухи, один другого чудеснее, и бродячие проповедники разносили их по селениям, щедро украшая все новыми и новыми подробностями. И к малламу Исе пошли. Против него уже боялись сражаться: трехтысячный отряд, посланный султаном на помощь Сокото, категорически отказался биться со «святыми людьми» и при первой же встрече с ними развернулся вспять без единого выстрела.

Всего за две-три недели к мятежу подключились с десяток городов, эмираты, духовные «братства», несколько сильных племен. С французской территории пришел отряд некоего Дан Макафо, ставшего правой рукой маллама Исы, а после его смерти от инфаркта – «эмиром джихада». Все добровольцы, желавшие «бить кафиров и мунафиков», по зову  малламов из священного Баучи, стекались к «святому холму» близ поля боя у Бурми. Так что, уже к концу февраля муджахедов было не менее пяти тысяч, а центр мятежа, Сатиру, был укреплен, как не снилось даже Сокото, - и начались «просветительные» походы против всех, кто не спешил примкнуть к «Божьей войне».

Кто примыкал, принимали по-братски, кто сомневался, оставался на пепелищах, - а потом пришли каратели (почти тысяча штыков и сабель, включая гулямов султана), и 10 марта на подступах к Сатиру состоялось генеральное сражение, очень тяжелое и кровопролитное. Вслед за ним, уже на улицах «столицы джихада», еще одно, - как пишет сам Лугард, «Фанатики сражались храбро и неоднократно переходили в атаку», - но даже вынужденные оставить Сатиру, подожженную орудийными залпами, муджахеды ушли на восток в полном порядке, найдя приют в эмирате Хадейджи, правитель которого  «прозрел». Здесь, в новой «столице джихада», скапливались отряды, высланные уездами эмирата и соседнего Гванду, эмир которого тоже «прозрел», и когда к стенам подошли англичане, - 750 стрелков с двумя орудиями и двумя пулеметами, - город дал бой.

23 апреля состоялся штурм, в ходе которого четыре тысячи «Божьих воинов» проявили такое же упорство, как и в Сатиру. Даже когда огнем орудий были выбиты ворота и каратели ворвались в город, ситуация долгое время висела на волоске. «Ни женщины, ни дети не остались в стороне, - докладывал Лугарду командир экспедиции Артур Лоури-Коул. - Всадники непрерывно атаковали наших солдат в каждом квартале, на каждой улице; стрелы летели в нас из каждой двери, с каждой стены». Дважды в ходе контратак осаждавших даже выбивали за ворота. Однако закрепить успех не удалось, а после того, как погиб эмир, его наследник и большинство вождей, осажденные дрогнули, и к полуночи все было кончено. А с утра начались репрессии.

Деревню Сатиру сравняли с землей и землю засыпали солью. Дан Макафо и еще троих вожаков, взятых в плен, обезглавили на площади. Малламы Баучи, призывавшие к джихаду, пошли под суд. Одного из них повесили, второго, старенького и слепого, сгноили в зиндане. По просьбе полковника Лоури-Коула, -  «Мне пришла в голову несколько предосудительная причуда посмотреть старинные виды казни», - несколько пленных порвали лошадьми, еще сколько-то посадили на кол. Эмира Гванду сместили и выслали, на его место назначили вождя, по словам резидента, «всегда проявлявшего искреннюю лояльность к нашему правительству». Позже совет шейхов единогласно утвердил фетву, осуждавшую мятежников, как «еретиков и фанатиков», и строго воспретившую правоверным Сокото именовать европейцев «свиноедами», поскольку те, как сказано в Коране, «люди Книги» и чтят Ису,  Мусу и Марьям. А в отношениях между султаном, его эмирами и властями колонии с того времени воцарилась полная благодать, в течение многих десятилетий не омрачавшаяся ничем.

Продолжение следует.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»