Земля войны (2)

Передышку использовали все, но наиболее эффективно, конечно, прекрасная Франция. После Берлинского конгресса, где Западный Судан был признан ее «сферой интересов» официально, и подписания Брюссельской конвенции 1890, согласно которой джентльмены обязались не гадить друг другу, поставляя оружие туземным диссидентам, следовало спешить, пока живая жизнь не перечеркнула бумажные соглашения.

Операция "Буря"

Стратегическое направление не изменилось: любой ценой добраться до истоков Нила раньше, чем туда придут англичане, - и фонды под работу в этом направлении выделялись немалые. Так что, корпус сенегальских стрелков вырос в полтора раза, - вместо двух батальонов сформировали три, - к тому же сформировав новые части (суданские стрелки, хаусанские стрелки и тэдэ), в итоге доведя численность регулярных войск до 8 тысяч человек, а это уже давало возможность успешно действовать на нескольких фронтах.

Для начала решили назревшие вопросы на побережье, покончив с давно и сильно мешавшим королевством Дагомея (об этом подробнее позже). Затем, невзирая на печальные крики терпилы о «мирном договоре», смахнули с карты региона «королевство» Сегу, последний осколок «империи тукулеров», заставив беднягу Ахмаду бежать под крышу халифа Сокото, в британскую «сферу интересов». Потом, даже не вводя войска, запугали до полусмерти Бабембу, нового королька Кенедугу, сменившего умершего Тиембу. Но главной преградой для продвижения на восток, естественно, была Уассулу, - и в марте 1891 за Самори взялись всерьез, перейдя на правобережье Нигера и атаковав жемчужину его владений, торговый Канкан, защищать который фаама, учитывая фактор артиллерии не стал, предпочтя сжечь дотла. Чиновники в Дакаре и Париже это сочли победой, но вот командующий войсками, полковник Луи Аршинар, инженер-артиллерист с вьетнамским опытом, привыкший к Африке, «как к моему садику в Бордо», радоваться не советовал. И был прав.

Очень скоро выяснилось, что Самори времени не терял. Он все понимал и готовился, на корню пресекая пораженческие настроения, что пришлось испытать на себе даже его любимому сыну Карамоко, которого он позволил свозить в Париж и который, по возращении, смущал войска рассказами о том, как сильна Франция. Парня предупредили, что не надо, а когда он ответил, что говорит правду, отец пояснил ему, что «Правда этот то, что говорит фаама» и велел беднягу застрелить, после чего, говорят, долго горевал, но не слишком, поскольку любимых сыновей имел несколько десятков.

В принципе, Самори нельзя назвать патриотом в привычном нам смысле: подобно тому же Корсиканцу, а до него Темучжину и Тамерлану, он был, что называется, из грязи в князи, и не собирался просто так отдавать то, чего сумел добиться. И защищая своё, бывал жесток точно так же, как и они: когда важный торговый город Конг сдался французам без боя, фаама, не комплексуя, наказал его, спалив дотла вместе с мечетями. Но, вместе с тем, как умный человек, он понимал, что расклад не в его пользу и, будь на месте французов англичане, умевшие вменяемо сотрудничать с местной знатью, скорее всего, пошел бы на самые широкие уступки. Но французы, в отличие от англичан, туземным аристократам не доверяли. Они предпочитали брать захваченные земли под прямое управление, в крайних случаях, делая ставку на выдвиженцев из туземной «образованщины».

А такой вариант фааме категорически не подходил, и фаама готовился, во всю мощь своих дарований реорганизуя войска по принципу «лучше меньше, да лучше». Вместо былых 35-тысячных скопищ, он сформировал относительно небольшую (до 4 тысяч плюс 5 тысяч резерва) кадровую армию, куда отобрал лучших из лучших, вооружив всех современными винтовками. Причем, когда, - уже в ходе войны, - англичане по требованию французов пресекли частную контрабанду, оказалось, что мастерские Уассулу (с участием наемных белых ) способны производить огнестрел европейского образца. Не идеальные, но все равно куда лучше кремневок.

Приоритет качества над количеством оправдал себя. В ходе войны небольшие, крайне мобильные отряды софа, вымуштрованные беглыми сенегальскими стрелками и солдатами вест-индских войск, неизменно проявляли себя наилучшим образом. Позже, разбирая кампанию на предмет, почему так долго возились, майор Эжен Пероз, участник событий, сделал любопытные выводы. «Он,- указано в докладе Генштабу, - вынужден был избегать дорог и совершать изнурительные марши по крайне сложной местности, изнуряя войска. Однако люди подчинялись ему беспрекословно, как бы они ни уставали. Ошибочны утверждения, будто приказы Самори исполнялись под угрозой наказаний. З амечательный вождь обладал даром обучать и вдохновлять. Его войско словно по волшебству никогда не испытывало недостатка в продовольствии и боеприпасах, он не забывал имени ни одного из своих людей. Кое-кто уверял, будто софа были ему верны, ибо он безжалостно казнил робких и мягкотелых. Но в таком случае, как объяснить, что все без исключения пленные, которым удавалось от нас ускользнуть, добровольно к нему возвращались?».

Но бегство его казалось нашествием...

Впрочем, это теория. На практике же, дав в начале 1892 года войскам подполковника Гюстава Юмбера, заместителя Луи Арсинара, несколько более или менее серьезных сражений, потеряв в июне Бессандугу, столицу Уассулу, и убедившись в том, что такая тактика чревата быстрым поражением, Самори перешел к партизанской войне. С этого момента он изматывал французские подразделения постоянными нападениями, засадами, атаками на переправах и действиями прекрасно обученных снайперов, в итоге добившись возвращения предельно ослабленных колонн Юмбера восвояси. По подсчетам французов, в ходе кампании его софа успешно выстояли в 17 крупных столкновениях, не считая почти сотни мелких стычек.

И тем не менее, силы были несопоставимы: к концу года фаама, бросив родные места, велев населению следовать за армией и, форсировав Нигер и ушел на восток в верховья Сасандры, Бандамы и Комоэ, - то есть, вглубь еще никем не исследованной «французской» территории, отделив себя от ближайших вражеских постов выжженными районами, через которые европейские колонны не решались пройти аж два года. В новых местах было тяжело, голодно, но все же спокойно, что дало Самори возможность подкормить и переформировать отряды софа, в какой-то степени восполнив потери. В это время к нему в ставку несколько раз прибывали послы: по требованию уставшего от бесконечных ассигнований министерства колоний французы предлагали сложить оружие и вернуться в покинутые места, обещая уступки.

Предложения, однако, приняты не были: по мнению самих послов, Самори, в принципе, против мира не возражавший, просто не доверял европейцам. В частности, как рассказал глава одной из таких миссий, фаама, выслушав, нарисовал на белой тряпице план района, куда ему предлагали вернуться, и точками (ни разу не ошибившись) отметил на схеме расположение французских блок-постов. «Когда я покинул эти места, - констатировал он, - вас там не было. Теперь вы там. Твой начальник хочет, чтобы я вернулся на запад в разоренный край, один, без воинов и без оружия… А там меня ждет тюрьма. Скажи ему, что я еще не его пленник».

Неудивительно, что кампания 1895 года, когда французы возобновили наступление, стала предельно ожесточенной. Более двух месяцев колонна подполковника Луи Монтейля, почти 1500 штыков при орудиях, не могла преодолеть полосу лесов, отделяющие побережья от зоны влияния Самори; лесные люди, получившие дары от фаамы, не желали идти в носильщики, разбегались, прятали припасы, а когда голодные стрелки  мародерствовали, атаковали их, устраивая засады и волчьи ямы. Не легче стало и после, когда изнуренные колонны все же выбрались из джунглей: на открытой местности, в саваннах, софа, привычно закрепляясь на естественных рубежах, докучали не меньше.

Только по официальным данным и только убитыми, за месяц группировка потеряла убитыми и ранеными четверть личного состава, а в середине марта был тяжело ранен сам подполковник, и в войсках началось брожение. Что ни день, в Париж летели тревожные телеграммы, и 18 марта правительство приказало Монтейлю отступать на юг. Позже, поясняя такое решение парламенту, министр колоний заявил, что «на таком оскорбительном для чести Франции решении настаивали авторитетные и влиятельные лица», в ответ на требование «Конкретнее!» перечислив имена губернатора Берега Слоновой Кости и всех до единого руководителей военного и политического департаментов своего министерства.

Поражение Монтейля дало фааме передышку еще на три года. Остро нуждаясь в боеприпасах, он пытался найти общий язык с ашанти из британской «сферы влияния», но ашанти было не до того (как раз в это время англичане добивали их окончательно). Зато сам факт контактов нанес немалый вред: весьма озабоченные теоретической возможностью союза Самори со «своими» туземцами, они ускорили продвижение на север, и хотя в 1897-м софа разгромили английский отряд в 150 человек, вошедший на контролируемые ими земли, помощи с этого направления можно было уже не ждать. Единственный тоненький ручеек контрабанды поступал разве что от либерийцев. А французы, между тем, стягивали силы и щупали оборону софа на прочность. Правда, по-прежнему, не очень удачно (в том же 1897-м году один из сыновей Самори уничтожил целый отряд суданских стрелков), но у Франции были ресурсищи, а у малинке и ресурсиков не имелось, и в середине 1898, придя к выводу, что ловить уже нечего, Самори попробовал прорвать кольцо французских постов и уйти в Либерию.

Увы. Несмотря на то, что в бою при Две софа рассеяли французский отряд в 300 штыков, после чего путь как бы стал чист, чист путь стал именно что как бы: идти к Монровии нужно было через джунгли, где жили племена, очень не любившие фааму, охотившегося там на рабов, не меньше боящиеся французов, выжигавших за помощь Самори целые деревни, да еще и опасавшиеся за свое добро: огромный обоз (если помните, вслед за софа тянулись десятки тысяч беженцев) съедал на своем пути все круче всякой саранчи. А фаама впервые не мог придумать способ накормить войска, не говоря уж о штатских. Люди едва держались на ногах от истощения. И тем не менее, дезертирства по-прежнему не было. Войско-народ ползло, на каждом привале оставляя горы тощих трупов, - и французы его выследили.

Далее – по Буссенару. Рано утром 29 сентября 1898 на поляне близ либерийской границы, где разбил лагерь Самори с остатками личной гвардии,  чертиками из табакерки появились солдаты в кепи с трехцветными кокардами. Человек двадцать, не более. Не удостоив вниманием вскочивших на ноги софа, но бежали прямо к шатру фаамы, а вслед за ними, выскакивая со всех сторон, бежали новые и новые зуавы. Они, казалось, были везде, их, казалось, было несметно много, и Туре Самори, под прицелом приставленного ко лбу пистолета, приказал гвардейцам сложить оружие. А спустя часа полтора, получив приказ отца и сообщение , что в противном случае «будут зарезаны их отец и матери…», сдались и его сыновья, стоявшие со своими отрядами неподалеку. О беженцах говорить не приходится, их никто не спрашивал. И вот так, совсем нежданно, завершилось всё. Разве что пришлось звать подкрепления, чтобы как-то конвоировать толпы пленных.

Благодаря этой безумно лихой выходке, капитан Анри Гуро, всего с двумя сотнями солдат без единого выстрела пленивший 8 тысяч софа и 40 тысяч простых «туземцев», прославился на весь мир и сделал шикарную карьеру, много позже вписав свое имя в анналы Первой Мировой на посту командующего 4-й французской армией. А Туре Самори, чтобы показать «туземцам», что слухи правдивы, провезли в повозке через десятки селений, затем судили, приговорили к ссылке и вывезли в Габон. Где во второй день шестого месяца последнего года XIX века он, примерно 70 лет от роду, и скончался от пневмонии, завещав потомству «служить победившим меня, потому что победить победивших меня невозможно». Что потомство и выполнило: все сыновья фаамы, кроме слабосильных, вступили во французские колониальные войска, добившись позже высоких чинов, шестеро из них пали на Марне, Сомме и много где еще, а слабаки  честно трудились в колониальной администрации. Путем сыновей пошли и внуки, а спустя почти 6 десятилетий один из них, Ахмед Секу Туре, с полного согласия Парижа стал первым президентом Гвинейской Республики.


Голова и два уха

Впрочем, это, как и мечети в Париже, было очень потом. А пока что регион был обструган окончательно. Оставалось только пройтись наждачком, - и сразу после ареста Самори французы, никому ничего не поясняя, зачеркнули уже никому не нужное «царство» Кенедугу. Не то, чтобы совсем уж легко, - и мужеству побежденных воздали должное, написав в рапорта об «очень тяжелых уличных боях с противником, отстаивавшим каждую пядь земли», - но, главное, вспоминал лейтенант Гизе, «Добычи было много. Делили со спорами, даже с дракой. Каждый европеец получил по женщине на выбор, мне досталась чудесная шоколадка, на вид лет тринадцати, с чудным задом, нежным язычком и шелковистой кожей. Я так привязался к ней, что продал только через полгода… И в путь! Возвращались переходами по 40 километров вместе с пленными. Детей и всех, кто выбился из сил, прикончили ударами прикладов и штыков».

На этом, казалось бы, вся порция, определенная Франции в Берлине, была съедена вся, - однако возникла новая тема, по имени Рабех аз-Зубайр. Один из полководцев махдистского Судана, после победы англичан бежавший к озеру Чад и на обломках разрушенных местных «княжеств», - аккурат в зоне, где смыкались интересы Англии и Франции, - строивший очередное Исламское Государство. Полагая себя «отсветом Махди», о тормозах он не имел ни какого представления: в 1899-м за отказ принять ислам арестовал известного путешественника (даже без кавычек, хотя какие-то задания, конечно, имел) Фердинанда де Беагля, а отряд лейтенанта Бретонне, посланный французами спасать соотечественника, перебил поголовно, захватив три пушки. Больше того, дабы показать, что сам Шайтан ему не страшен, приказал сыну повесить де Беагля. Дабы впредь никто.

Прощать такое было немыслимо, но имелось в ситуации и второе дно. Совсем недавно был с грехом пополам урегулирован знаменитый Фашодский кризис, когда англичане принудили французов уйти из верховьев Нила, куда те таки добрались первыми, - а сейчас сами сэры, опасаясь, что уничтоженный «махдизм» полыхнет вновь, но не имея поблизости достаточно сил, попросили месье разобраться, взамен соглашаясь уступить «свои» территории около озера Чад. O-la-la, - вскричал «весь Париж», и начал разбираться. Правда, вскоре стало ясно, что легко не будет: в первом же бою, у Куно, французские части захлебнулись, атакуя укрепления аскаров Рабеха, потом опять захлебнулись, и отступили, потеряв 10% личного состава.

Так что, пришлось ждать подкреплений из Алжира и Нигера, и вот когда они подошли, - 22 апреля 1900 года, - реванш был взят. Хотя напрячься пришлось серьезно: «у Куссери, - вспоминал позже лейтенант Жан Жоаллан, - засели лучшие стрелки, огонь которых был неимоверно плотным. Мои люди падали один за другим, и, несмотря на хорошие укрытия из ветвей, пришлось дважды менять позицию, перемещаясь по правому флангу», - ценой серьезных потерь, включая командира колонны, майора Лами, сопротивление аскеров, в конце концов, было сломлено. Ни один канонир не побежал, все они легли у своих орудий, а сам «отсвет Махди», не в силах поверить, что все не так, как ему думалось, кинулся в контратаку. И (вспоминает тот же Жоаллан) «отчаянно рубился против пятерых, пока вперед не вышел наш добряк Али, умело смахнувший голову фанатика с плеч».

И voila. Созданное Рабехом, как водится, тотчас поползло по швам, Лондон, весьма довольный, сдержал слово, уступив Парижу территорию над большей частью современного Чада, а что Фадлалла, сын «отсвета», с таким положением дел не согласен, уже никого не тревожило. Какое-то время он еще пытался напоминать о себе, что-то доказывать, чего-то требовать, но, поскольку несчастного географа парень, замещая отсутствовавшего папашу, повесил лично, французы гоняли его по всему южному берегу озера, совершенно не скрывая намерений.

Фадлалле это, естественно, не нравилось, он кинулся покорять зависящий от англичан халифат Сокото, получил по ушам и там, после чего начал шантажировать Лондон, грозя, что если его не трудоустроят, будет гадить до самыя смерти, и англичане, чтобы хоть как-то заткнулся, назначили его наместником бесхозного на тот момент султаната Борну. Параллельно сообщив французам, что, в принципе, не имеют ничего против вторжения на английскую территорию, - и 23 августа 1901 лихой капитан Жорж Дангевилль, явившись среди ночи с десятком абреков, то ли пристрелил  губернатора Сокото, то ли повесил на воротах его собственной резиденции.

Продолжение следует.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»