Южнее хребта. Очень краткий курс (1)

Всему свое время. Пришел черед поговорить подробно и о Южной Осетии. В связи с чем искренне благодарю осетинских друзей, приславших мне для ознакомления М.М. Блиева «О древних обитателях, племенах и государственных образованиях Закавказья» . Статья большая, явно претендующая на фундаментальность, и автор, судя по всему, солидный (как-никак один из соавторов первого учебника по истории Осетии). Увы, при всех достоинствах материала, главный вывод по прочтении однозначен: осетинские ученые сегодня не столько исследуют прошлое своего народа, сколько выстраивают собственную «новую мифологию», соревнуясь на этом сомнительном поле со своими грузинскими коллегами-оппонентами. Нельзя сказать, что это непонятно, наоборот. И тем не менее, думается, знать, «как это было на самом деле» куда важнее, чем вести бессмысленный и бесперспективный спор на тему «кто кого хуже и кто кого обидел». Я со своей стороны, разумеется, не претендую на роль гуру. Моя цель, как и в ликбезах, посвященных Грузии, всего лишь наиболее сжато и объективно проанализировать доступные нам факты. Тем же особо активным осетинским патриотам, которые сочтут необходимым, уподобившись своим грузинским alter ego, предать меня анафеме как «подрывателя устоев», могу, как и вышеупомянутым alter ego, пожелать одно: флаг в руки и попутного ветра.

Глубоко убежден, и мнение это в ходе предыдущей дискуссии только укрепилось, что заселение земель позднейшей Шида Картли первой волной ираноязычных поселенцев (видимо, предков осетинских фамилий, не имеющих аналогий севернее хребта) стало побочным следствием более чем столетнего существования на Южном Кавказе скифского прото-государства, бывшего в начале 6 века до Р.Х. гегемоном Передней Азии. Хочу, однако, успокоить уважаемых грузинских друзей, излишне, на мой взгляд, нервно реагирующих даже на самые невинные высказывания: никаких политических выводов из этого факта не следует.

 

 

После крушения скифской государственности ираноязычные общины жили раздробленно, сами по себе, никакой активности не проявляли и после образования в конце 4 века до Р.Х. Иверии (Картлийского прото-государства) без осложнений вошли в него, никогда позже не высказывая протеста по этому поводу (история интереснейшая, но лежащая вне темы данного ликбеза). Чуть позже, нельзя исключать, имело место ограниченное проникновение с севера на юг и сартматов. В первую очередь, талов (позднейших двалов), которых прямо называл сарматами сам Поиний, к фантазерству не склонный, а позднее и .кланов, входивших в мощный союз аланских племен, однако эта миграция (если она имела место) осуществлялась вполне мирно, наименования «второй волны» не заслуживая в силу количественной ограниченности, тем паче, что переселенцы автоматически попадали под власть картлийской короны, а претензии аланского союза никогда не простирались южнее хребта. Как и претензии Аланского княжества – реликтового образования, возникшего в северных предгорьях Кавказа после ухода основной части алан в Великий Западный поход.

О событиях конца 1 тысячелетия по Р.Х. сведений у нас досадно мало, однако нет оснований сомневаться в том, что с Картли, уже успевшей превратиться в Грузию, Аланское княжество много веков поддерживало отношения весьма тесные, скорее даже дружеские. Именно из-за хребта в Аланию проникало христианство, обиходным явлением были смешанные браки (хрестоматийная история Давида и Тамар лишь наиболее показательный пример), да и вообще осская знать, судя по всему, находилась под обаянием грузинской культуры и не считала унижением служить при блестящем тбилисском дворе. Однако говорить о формальном суверенитете, видимо, не стоит. По крайней мере, аланские княжны выходили замуж за великих князей Руси, а такие мощные суверены, как, например, Всеволод Большое Гнездо, вряд ли позволили бы себе унизительный для их статуса мезальянс.

После монгольского нашествия много изменилось. Грузии стало худо, Алании еще тяжелее: она была буквально раздавлена, утратив большую часть территории: города и поселки лежали в руинах, все предгорные земли, хоть сколько-то годившиеся для выпаса стад и табунов, забрали пришельцы, а попытки сопротивления карались быстро и жестоко. В такой ситуации язык не поворачивается осудить попытку Ос-Багатара, последнего представителя старой аланской династии, сохранить княжество в иных границах. Да если бы и повернулся, принцип «гонимые гонители» был придуман отнюдь не им, а гораздо раньше. Как бы то ни было, Ос-Багатар изменил вектор военной активности с северного, где ловить было нечего, на южный, и довольно легко занял большую часть Шида Картли, сделав своей столицей Гори. Судя по отсутствию в грузинском фольклоре проклятий в адрес аланского князя (о нем говорят хоть и без симпатии, что понятно, но вполне нейтрально и даже с некоторым уважением), обид местному населению аланы не чинили, ограничившись изгнанием грузинских феодалов. Впрочем, эпопея затянувшаяся то ли на 20, то ли на целые 40 лет, в конечном итоге кончилась для аланов невесело. Сам Ос-Багатар погиб в бою, а его наследники не смогли не только закрепить за собой занятые земли, но и вообще сохранить единый престол. Видимо, внутренние ресурсы ясов-осов-аланов были исчерпаны. Алания распалась на десяток вольных обществ, а Гори (и Шида Картли в целом) при Георгии Блистательном вернулись под власть Тбилиси. С уверенностью, близкой, на мой взгляд, к абсолютной, можно предполагать, что подавляющее большинство потомков воинов Ос-Багатара остались в насиженных местах, где многие уже и родились (вторая - после древней, скифской – «ираноязычная» волна). Их можно понять: власть Багратиони была куда предпочтительнее бегства в фактически чужие малоземельные места, тем паче, что возвращенные территории оказались под непосредственной властью короны, а статус государственных крестьян в Грузии был не так уж обременителен. Небольшой оброк приходилось платить «природным» князьям и раньше, а выставлять в случае войны ополчение аланы-осы, скорее всего, были даже рады, поскольку война сулила неплохой приварок небогатым хозяйствам.

Три последующих столетия были «пустыми». Осы жили в Шида Картли спокойно, выполняли свои обязательства перед Тбилиси, Тбилиси, соответственно, ценил лояльность и не обжал осов (по крайней мере, ни о каких мятежах и карательных походах нам ни из фольклора, ни из летописей неизвестно). Жили, пахали, пасли, воевали под царскими знаменами в многочисленных внешних и внутренних войнах. В полной мере разделили с Картлийским ханством все тяготы 17 века, когда объединившая Иран династия Сефевидов (кавказско-тюркская по происхождению, в силу чего смотревшая на грузин как на естественного врага) предприняла эффективные меры по уничтожению Восточной Грузии как явления. Именно тогда, кстати, впервые появилась тенденция к закрепощению осетин (равнинных, в горы соваться было себе дороже) тавадами, чьи земли располагались по соседству – Мачабели и Эристави. Центральная власть, следует отметить, эти инициативы не поощряла, но ее влияние к концу 17 века равнялось нулю, а Сефевиды такую политику тавадов одобряли и поддерживали, как одобряли и поддерживали все, служившее ослаблению Грузии.

Лишь к концу 18 века стало немного легче. Сефевиды ушли с исторической арены, наследовавшие им Афшары (хорасанские тюрки) и (в еще большей степени) луры Зенды, первая за многие века ираноязычная династия Ирана, относились к грузинам гораздо терпимее (для Зендов вообще Картли и Кахети были надежным союзником против конкурентов-Каджаров, опиравшихся, как ранее Сефевиды, на азербайджанские ханства). В Грузии намечается некоторое оживление экономики, усиление царской власти и начало борьбы за обуздание тавадов, совершенно озверевших от вседозволенности «темных времен» и стремившихся к максимальной свободе в рамках своих владений. Тавады сопротивлялись как могли. Не потому, что были сепаратистами, нет, формальную власть Тбилиси они признавали. Но европейский принцип «Нет земли без господина» удельные князьки, ничего о нем не зная, разделяли вполне, не желая и слышать о таком понятии, как государственное крестьянство, и вовсю продолжая традицию частных войн с «бесхозными» народами, хотя бы и проживающими на коронных землях. «Отдельные села Южной Осетии, расположенные на равнине и соседствовавшие с (…) владениями моуравов, нередко становились жертвой подобной экспансии; (…) грузинские хроники (…) свидетельствуют о походах в южные районы Осетии с целью сбора дани и захвата людей», указывает М. Блиев, добавляя «Грузинский феодализм (…) был ориентирован на экспансию». С чем трудно спорить, ибо на экспансию (с целью расширения владений) нацелен любой феодализм. А вот во что не просто не верится, но вызывает смех, так это оценка действий князей Мачабели и Эристави как «геноцида». Я уже не раз говорил, что далеко не в восторге от упорных попыток осетинских идеологов (историками их назвать язык не поворачивается) играть этим словом. И объяснял, почему. Но логика М. Блиева лежит вообще за гранью понимания: он ухитряется совместить и обвинение в «геноциде», указание, что целью нападений были «сбор дани и захват людей». То есть, сугубая экономика: побольше доходов, побольше крепостных. Но ведь ежели уничтожить или (как минимум) полностью изгнать неугодный этнос (что только и подразумевается под термином «геноцид»), так с кого, пардон, потом собирать дань? А что методы при этом использовались, мягко говоря, негуманные, так ведь обязательное при феодализме внеэкономическое принуждение никогда мягким не бывает, ибо кто ж по собственной воле согласится платить кому-то дань и на кого-то работать даром? Увы, над такими мелочами М. Блиев не задумывается. Его цель - любой ценой доказать «коварство векового врага». «В 1791 году, - пишет он, - Ираклий II вынужден был признать, что с жителей Южной Осетии «нельзя было брать ни саупросо, ни сауплисцуло», т.е. повинностей, поскольку они считали себя свободными.

Грузинская феодальная экспансия особенно усилилась при Ираклии II, который вынашивал планы расширения своего влияния в Закавказье. Укрепления своей власти Ираклий II добивался за счет ослабления грузинской знати, стремившейся к политическому сепаратизму. Агрессивные действия он вел и в отношении Южной Осетии. Лишив сначала владетелей Мачабеловых, а затем и Эристовых феодальных прав, (…) царь с помощью карательных мер пытался установить в Южной Осетии свое безраздельное господство». Противоречие налицо, поскольку из данного пассажа прямо следует, что «агрессивные действия» и «карательные меры» Ираклий осуществлял не в «отношении Южной Осетии» (которой тогда не было вообще), а в отношении тавадов Шида Картли. Тех самых, которые вели частные войны против свободных (то есть, государственных) крестьянских обществ. А раз так, то, получается, лишая удельных князьков «феодальных прав», усилившийся Тбилиси восстанавливал status quo, возвращая осетинские общества «под себя», что и зафиксировано Грамотой 1791 года. Между прочим, документ этот объясняет то, что не понимает М. Блиев, отмечая, что в 1795 году «Осетия, несмотря на насилия, жестокости и феодальную экспансию грузинских тавадов, снарядила вооруженный отряд численностью в 500 воинов. Поводов для такого жеста у осетин явно не было (…) Никто еще не пытался объяснить странный феномен - не было ни одной войны, которую вела Грузия и в которой на ее стороне не участвовала бы Осетия. «Осетинам много не надо, свистни им, и они придут на защиту... Так было всегда...", - писал об этом Сека Гадиев». Все предельно просто: Грамота 1791 года освобождала осетинские общества от повинностей, обязывая их военной службой короне. Явление не специфическое: взять с нищих горных поселков было особо нечего, зато вояками тамошние люди были отменными. (как пример полной аналогии можно привести «рэзешей» Молдовы, только там "льготники " обитали не в горах, а в лесах). Польза для короны очевидна, в связи с чем, кстати, Ираклий II вообще поощрял миграцию осетин с севера, предоставляя им под поселения первоклассные земли (третья ираноязычная волна). Так что нет ничего удивительного в том, что осетинское ополчение умирало на Крцанисском поле, в то время как дружины грузинских тавадов и царевичей, выжидали исхода, находясь в паре километров от битвы.

 

 

И, наконец, следует отметить, что межэтнические взаимоотношения грузин с осетинами в то время были вполне доброжелательны. Пытаясь доказать обратное, М. Блиев выдвигает тезис о «ксенофобии», приводя в пример судебник 1782 года, якобы налагающий запрет на смешанные браки («если какой-либо христианин выдаст дочь за осетина и сроднится с ним - посчитаем это как вероломство и крепко взыщем»). Однако совершенно очевидно, что автор, находясь в плену концепции, не обращает внимания на элементарные вещи: с одной стороны, в тексте дано конфессиональное определение, с другой – этническое. Что объяснимо лишь в том случае, если под «осетином» подразумевается «не христианин». То есть, язычник, каковых тогда среди осетин было немало. И никакого «расизма».


Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»