Тусклая, тусклая сага (1)

Народов, на которых Природа отдохнула, - я в этом глубоко убежден, - нет. Но бывают народа, на которых отдохнула История. В том смысле, что с самого появления своего жизнь их текла одним, изначально заведенным чередом, и ничего, совсем ничего не случалось. То сытно, то голодно, то сами по себе, то под кем-то, - однако без всяких изменений. Сегодня как вчера, завтра, как сегодня, и такое топтание на месте – век за веком, тысячелетие за тысячелетием. Есть, однако, тут и нюанс. Когда что-то все-таки случается, на сереньком фоне это самое «что-то», сколь бы смешным и тусклым оно ни было на привередливый взгляд, поражает особой яркостью, позволяя разглядеть некоторые важные оттенки и детали смыслов, куда более серьезных для понимания истинной сути той самой прикорнувшей здесь Истории. К ненцам морозного Ямала, бывшим «самоедам» (не оттого, что себя ели, а потому что «самоди», а русские уже переиначили по-своему), это относится в первую очередь. Но прежде чем завести речь о них, придется, - никуда не денешься, - начать слегка сызбоку…

Что в имени тебе моем...

Если крохотная, никак и никогда себя не проявлявшая «самоядь» аж до начала позапрошлого века волновала окружающих только в смысле поставки мехов, то про их ближайших соседей, куда более многочисленных и обитавших по обе стороны Северного Урала, такого не скажешь. Народ, известный нам, как ханты (или хантэ), - видимо, прямое потомство известной нам по летописям «югры», - некогда звался остяками. Однако название это, взятое русскими у сибирских татар, которым в старину хантэ подчинялись (те именовали их «уштяками», то есть, «грубыми, дикими»), позже сочли оскорбительны и отменили. Хотя, к слову название, признанное политически корректным, тоже не совсем того. Происходя от «хон» (царь) и «дихо» (люди), оно означает «зависимые от царя». Или «покорные». Или «лишенные воли». Что тут оскорбительнее, - вопрос. Древнее же, исконное имя - «арьяхи». То бишь, «многолюдье» - от «ар» («много») и «хо» («человек»). Но ханты его забыли. Вернее, не забыли, просто не употребляют. Отвыкли. Да и не соответствует оно реалиям. Вот когда-то – да, когда-то народ сей был очень многочислен и горд, имел несколько «княжеств», хотя и очень раннефеодальных, судя по преданиям, но богатых (одна Золотая Баба чего стоит!), много и охотно, хотя и не слишком кровопролитно воевавших между собой по всякому поводу. Дрались из-за мелких обид, ради добычи, частенько из-за красивых женщин, которых очень ценили, а ожесточеннее всего, и тут уже без пощады, с новгородскими данщиками, приходившими в Югру за мехами.

Потом, однако, пришли татары и сломали бывшим арьяхам хребет конкретно, раз и навсегда. Вовсе уж грязью земной народ не стал, добрые его качества, - гостеприимство, мягкость, предельную, почти на уровне религии честность и неумение не платить долги, - много веков подряд отмечали все, кто интересовался. И все же, все же. Признав себя хантами, - будем уж так, раз им нравится, - служили они, и «набольшие князья», сидевшие в Обдорске (нынче, сами понимаете, Салехард) и Конде, и десяток князьков поменьше, обретенным хозяевам верно, меха сибирским тайбугидам поставляя исправно и стараясь во всем, от одежды до обычаев, подражать. А вот тундровых да лесных ненцев Ямала считали своими ясачными. Тундровые, правда, о том и не догадывались. Позже, когда пришли русские, ханты признали власть новых хозяев и начали откликаться на «остяков», а самоеды наконец-то начали платить ясак, но не хантам, которым и ранее ничего не платили, а прямо царевым даньщикам, жили же, подчиняясь выборным старейшинам. В основном, тихо и мирно, хотя случались и лихие парни, любившие пошалить на большой дороге.

Потомки богов

Впрочем, остяцкие князья, покряхтев, стерпели, и были с того времени верны России. Не все, правда, - мятежи случались, - и не всем повезло остаться «князцами» (мелочь со временем выродилась в обычных «инородческих» старшин), но уж Обдорские стояли на правильной стороне всегда и нерушимо. В результате чего, со временем вознеслись неимоверно. Манда, при Федоре Иоанновиче съездив в Москву и вернувшись Василием, построил первую в тех краях церковь, сын его Мамрук отличился верностью в годы смуты, убив князьков, предполагавших восстать, - а дальше, один за другим, пошли Ермак, Молюк, Гында, Тучабалда, Алексей (Тайша). Начиная с Василия II и Константина (Анды) Тайшина, Тайшины и Мурзины, князья Обдорские, формально считались автономными правителями наследственных земель, - этакая параллельная власть, вроде «традиционных королей» нынешней Африки, - но неуклонно шли в гору. В принципе, речь сейчас идет не об истории хантов, хотя она сама по себе интересна и когда-нибудь, дай Бог сил и времени, мы об этом всенепременно поговорим. Нынче же ограничусь тем, что в январе 1768 года именным указом императрицы, на основании «данных предкам... жалованных грамот», князь Матвей Тайшин, «оставшийся наследником» в Обдорских городках и волостях, был «утвержден в княжьем достоинстве». Став, таким образом, одним из немногих в Империи «жалованным князем», то есть, уже не туземным вождем с привилегиями, а по всей форме титулованным российским дворянином.

Его детей, а затем и внуков, старались приохотить к цивилизации, однако те упирались (им все нравилось). Их приглашали ко двору, - хотя, конечно, как некую диковинку, - напоказ вельможам и заморским послам. Им дарили кафтаны, самовары, кортики, вручали медали, а потом, утомившись отпускали экзотов восвояси. И они весьма гордились признанием. Иван Тайшин (речь о нем впереди), возглавивший хантов в первой половине XIX века, еще в молодые годы, «показывался всюду не иначе как в жалованном бархатном халате, при кортике, с медалью на шее и в сопровождении служителя, несущего грамоту, удостоверяющую княжеское достоинство». Вот так. Никак иначе Под старость же, по свидетельству ехидного А. Миддендорфа, и вовсе «дошел до того, что стал чувствовать свое достоинство. Он обзавелся телохранителем, и когда его разбирала охота выказать свой сан, то он время от времени бросал на землю свою шапку, которую телохранитель должен был поднимать».

Заплати налоги и спи спокойно...

Меж тем, пока его светлость процветал, обретая человеческое достоинство, подданным было не до таких пустяков. Жилось все хреновее. Москва, а вслед за нею и Петербург, правда, видели, что с нищих взять нечего и устанавливали для северян нормы ясака вполне терпимые, но если ненцам, все решавшим кругом и старейшин кругом же выбиравшим, жить было относительно сносно, то ханты, более цивилизованные, выли воем. С них рвали все, кто мог. И царевы слуги, и свои князья (без всякой нормы), и, конечно, заезжие купцы, - страшная вещь монополия, - продавать что похуже, но чем подороже. Варианта отказаться от покупок у хантов не было. Если ненцы хотя бы вели дела с купцами напрямую, делая заказы, торгуясь и проверяя качество поставок, то у хантов в качестве главного закупщика выступал князь, вполне находивший с представителями бизнеса общий язык, а с князем, отбивающим свои деньги, не поспоришь. Не стану предъявлять скучные цифры, но, поверьте, нам с вами бы жить такой жизнью не понравилось бы.

К тому же, сборщики ясака, - естественно, тоже княжьи люди, - оценивали меха по одному тарифу, а сдавали в казну совсем по другом, пиля маржу с местными чиновниками. Если же кто-то не мог рассчитаться, брать в долг приходилось под дикие проценты, причем идти за ссудой к русским купцам (очень не ангелы, они все же драли не семь шкур, максимум пять) строго запрещалось. А все жалобы, даже и тех же купцов, с которых князья требовали дикие откаты, умирали в обдорских канцеляриях, где все, от копииста до высшей власти, самого «заседателя Соколова», непросыхающего алкоголика, ели с руки Тайшиных. Сходило князинькам с рук и такое серьезное нарушение закона Империи, как продажа подданным «зелена вина», причем тут уж без особых накруток, поскольку пьяненький хант уходил в себя, успокаивался и не качал права. В конце концов, пошло вообще по полному беспределу. В 1818-м правительство, изучив экономические показатели края, определило четкий размер ясака, – песцовая шкурка (или 3 рубля 62 копейки), - со взрослого мужчины в год, указав, что рубль из собранного идет князю. Однако Иван Матвеевич повелел платить 7 рублей, из которых в бюджет отчисляли положенные 2 рубля 62 копейки, а пятерку с лишним оставлял себе, сколько-то, разумеется, отчисляя, на выпить и закусить главе администрации.

 

Иоанн Агмашенебели

 

На фоне этого, как писал современник, «остяки на самоядь волками стали смотреть, считая счастливой». Их можно понять: ненцы, конечно, не были счастливы, они были беднее хантов (угодья хуже, оленей меньше), но, по крайней мере, с них брали только положенное. Правда, «многооленные» (были такие, хоть и мало), напротив, с завистью посматривали на Обдорск, тамошние порядки им были по душе. Однако верховный ненецкий старшина, Пайгол Нырымин, казавшийся вечным (ему в 1820-м было около 90 лет), потачки таким настроениям не давал, стараясь придерживаться старых добрых правил, и с чиновниками, - поскольку был «знатным лекарем», умевшим лечить детей, а в хороших педиатрах нуждаются все и всегда, - тоже умел ладить. А потом он умер, и все сразу стало как-то не так. По обычаю, с уходом «первого старейшины» ненцам надлежало, «собравшись кругом», избрать преемника из действующих старейшин, - вроде как кардиналы Папу, - вслед за тем, получив рекомендации Обдорска, утверждение Березова и (уже чистая формальность) подтверждение Петербурга, избранник официально заступал на пост. Однако такого давно не случалось (Пайгол стоял у руля лет шестьдесят), и как-то вышло, что на круг прибыли, в основном, «многооленные». Купив за табак, сахар или даже олешка у бедных родственников право говорить от их имени, они съехались, имея кто 10, кто 35, а кое-кто и под сотню голосов, и (причины неведомы, а своих версий навязывать никому не хочу) единогласно выдвинули на утверждение кандидатуру Ивана Тайшина. Что и было державной властью одобрено.

Сообщение о таком деле рядовых ненцев удивило (Тайшиных издавна не любили, а уж видя, что творится у соседей, так и подавно), но голоса-то продавали честно, по справедливой цене, так что и сетовать было не на что. Разве лишь поворчали. Господа же выборщики получили от весьма довольного (как же, вековая мечта рода исполнена, самоеды подчинены, и оленей будет больше, а сам он теперь равен великому Давиду Восстановителю, о котором, впрочем, Иван Матвеевич ничего не знал) князя тарханные (льготые) грамоты, уравнявшись со старшинами хантов. Полное равенство в правах и обязанностях с хантами, но рядовыми, рухнуло и на всех прочих ненцев. Принимая же во внимание, что годы (климатологи в этом единодушны) были неурожайны, летом щедры на лесные пожары, а зимой на оттепели, губившие ягель, и звелоловные угодья оскудели до крайности, новые порядки довольно скоро довели не привычных к поборам, от которых никто никого не освобождал, ненцев до лютого голода. А учитывая, что народ привык жить скудно, но пристойно, от таких пертурбаций успев отвыкнуть, чего-то вроде явления первого национального героя следовало ждать.

 

Zorro

 

О Ваули Пиеттомине, смелом парне из рода Ненянг, что кочует в Тазе, на границе тундры и леса, впервые заговорили весной 1825 года: он с тремя «есаулами» сделал налет на старшинские табуны и отогнал часть оленей, где пару-тройку, где полдюжины, а где и десяток, раздав их бедноте в голодающих районах Таза. Это удивляло. «Воровская самоядь», то есть, мелкие уголовщина, была давней докукой властей, но так, как Ваули, из пацанов раньшего времени не поступал никто. Ненцы просто не знали, что такое бывает, и Ваули поначалу даже пришлось объясняться. Не без труда, но сумел, заработав славу великого шамана, вещающего волю добрых духов. Затем, с растущей на глазах группой поддержки, «числом в десять, а другие говорят, что десятка полтора», перекочевал на Приуральскую равнину и проделал «экспроприацию» ещё несколько раз. Все это длилось несколько лет. Поймать лихого парня никак не могли. То есть, возьмись они за дело всерьез, прислав казаков, конечно, поймали бы, но по закону мелкие внутренние дела «инородцев» были в полном ведении князя, и даже купленный с потрохами Соколов заявлял Ивану Матвеевичу, что «стражников у него только два, и те во все дни хмельны, сердиты и мест не знают, да и недосуг ему, заседателю, на глупости». Типа, пусть наглеца изловят и приведут, и вот тогда-то власть ему покажет кузькину мать. Такая неуловимость постепенно сделала Ваули живой легендой, и когда в конце 1838 года Пиеттомина, наконец, «угостив водкою до упаду», сумели задержать, тундра объяснила это исключительно «злым колдовством», выразив мнение, что сын Ненянгов обязательно развеет чары. Так оно и случилось. Правда, не сразу. Сперва Березовский суд, - вот тут Соколов отработал честно, - назначил задержанным, Ваули и его «есаулу» Магари Вайтину, наказание очень суровое: год каторжных работ в местах «не столь отдаленных» и поселение там же. Но, главное, 101 удар кнутом. Иными словами, смерть.

Правда, результат оказался неожиданным. Князя можно понять, он хотел отомстить за ночные страхи и с гарантией устранить нахала навсегда, но масштаб «кнутобойства» (завуалированная вышка), согласно законам Империи,предполагал конфирмацию судом высшей инстанции. А Тобольский губернаторский суд, до которого Тайшину дотянуться руки были коротки, по требованию губернатора Талызина изучив дело, факт «разбоя», конечно, подтвердил. Но признал и то, что «сей Ваули никого не убивал и увечий не причинял, а отбирал у граждан лишь часть достатков, и себе не многое оставлял, только чтобы жизни не лишиться, но почти все отдавал иным, чтобы бедным самоедам не лишиться жизни». Кроме того, было принято во внимание, что «преступники чистосердечно во всем сознались», что «их роду свойственно незнание законов», что «по дальности их места жительства никак невозможно было без оленей добраться в Обдорск и взять в долг муки» и, наконец, что «общество желает не карать, но токмо удалять их от себя». В итоге, в свете вновь открывшихся обстоятельств, березовский вердикт конфирмован не был: каторгу обоим отменили вовсе, а страшный кнут заменили двумя десятками совсем не страшных плетей и ссылкой на поселение «в места не столь отдаленные». В этой редакции приговор и утвердили. Преступников, выпоров, отправили в Сургут, где определили в работники к одному из купцов, чтобы «пропитание трудом добывали и могли деньги посылать для поддержания семейств». Однако в ссылке было скучно, душа просилась в полет, и на работе ни тот, ни другой не задержались.

Приехал жрец

Уже 19 сентября 1839 года Берёзовский земский суд получил донесение о том, что «Пиеттомин и Вайтин 28 августа бежали с места своего причисления, украв лодку, два пуда муки, ножик, да очки, да чучелко сорочье». Сыскать, послав по реке казака, не получилось, а вскоре на Ямале, сперва в районе Таза, а затем и везде, вновь начались шалости. Несколько месяцев Ваули неведомо откуда возникал то здесь, то там, разбираясь с причастными к его аресту («приехал на подворье к тому Савосю, укорял его и бил, пока кровь с носу не потекла»), да и вообще наводя порядок. Внезапность его появлений, а еще более – информированность удивляла народ. Да и вел он себя теперь куда более жестко, чем до ареста: тогда просто налетал и угонял сколько-то оленей, а ныне приезжал в стойбища и «учинял правеж». Если же старшины пытались его увещевать, «пальцем указывая вверх и вниз», ответствовал в том духе, что, дескать, вернулся не просто так, а «большим начальством назначен главным старшиною над всеми инородцами Обдорского отделения». В подтверждение чего, «если кто не соглашался, бил в нос, ногами топая, кричал громко» и даже некоего Лабе Оленина «грозился за отказ вовсе убить». По понятиям ненцев, народа очень мирного, - именно их нравы авторы фильма «Начальник Чукотки» приписали чукчам, - вести себя таким образом можно было только с позволения духов или русского начальства. И тут очень худую службу княжеским людям сослужил пущенный ими же слух, что, мол, в далекой ссылке Ваули «кровавым поносом захворал и помер». По Ямалу поползли слухи: дескать, богатырь из Ненянгов «в нижнем мире побывав, всех духов побил и на волю ушел», научившись рвать толстые веревки, как паутинки, нырять в ковшик с водой, уходя от погони, становиться невидимым и вообще «постиг птичий язык». Поверить в такое трезвым, здравомыслящим оленеводам было, конечно, трудно, но, с другой стороны, очки и сорочье чучелко, показываемые желающим часто и охотно, говорили сами за себя, так что, самые недоверчивые понемногу признавали: да, нет дыма без огня.

Правда, сам Пиеттомин, если его на сей счет спрашивали, ничего не подтверждая, но и не отрицая, многозначительно отмалчивался, опять таки «пальцем указывая сперва на небо, а потом на землю, и поднося чучелко к уху, словно бы выслушивая». Из чего широкая тундровая общественность, разумеется, делала соответствующие выводы, - и, короче говоря, всего за три-четыре месяца человек стал легендой. Его белых оленей, - хотя олени его были вполне обычными, но белые это круче (потому розже он все же подыскал белых, и сказка стала былью), - с серебряными рогами (свидетели божились, что их сияние подобно Луне) видели одновременно в трех, четырех, пяти местах. А число оленей, открыто конфискованных у «княжат», молва исчисляла уже минимум в «семьдесят семь раз по сто», причем съеденные им самим олени по ночам оживали. Это, - поскольку очевидцами выступали не какие-то трепачи, а солидные люди, - усугубляло. Или, как сформулировано в «Краткой выписке» из его дела, - основном источнике, - «увеличило народное к нему доверие». А это, в свою очередь, налагало, вдохновляло и обязывало…

Продолжение следует.


Источник
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»