Принесенные ветром (6)

Начиная завершать, отмечу во первых строках, что описываемое время было для калмыков временем разброда, шатания и великих сомнений. Выйти из потопа Пугачевщины им, конечно, удалось если и сухими, то близко к тому, однако к старым добрым образцам жизнь не вернулась и вернуться упорно не желала.
Единственным островком стабильности была военная служба, - конных стрелков на все кампании России степняки, что крещеные ставропольские, что степные "бурханщики" выставляли исправно и служба их оценивалась Империей по-прежнему высоко, а вот на гражданке ни на какую стабильность и намека не было...



И счастья баловень безродный

Нововведения, полностью изменившие привычное калмыкам мироустройство, - хан, под ханом тайши, под тайшами нойоны, а при них зайсаны, - естественно, взбаламутили и поставили на уши уклад жизни. Кто есть кто, что кому положено и так далее было решительно непонятно. Улусы дробились, знать враждовала, русские приставы ничего в происходящем не понимали и за скромную мзду закрывали на все глаза, - короче говоря, хаос был первостатейный и беднягам, даже не слишком понимавшим, что происходит, приходилось трудно. Тем паче, нойоны, обиженные ущемлением «исторических прав», активно писали в Петербург, а там уже было немало крещеных калмыков, причем и при дворе тоже, и они посильно принимали участие в проблемах родни, так что уложить прошения из степей под сукно не всегда получалось: кое-что попадало на стол министрам, а то и Самому. Сам же Павел Петрович, не меньше матери работяга и с не меньшим чувством ответственности, в отличие от покойницы, если уж что ложилось к нему на стол, решал вопрос сам, не сваливая на подчиненных. Так что, в начале сентября 1800 года, узнав о пребывании в столице некоего Чучёя Тундутова, мелкого нойона, прибывшего на Неву по каким-то своим делам, Государь распорядился доставить «тайшонку» пред ясны очи. А «тайшонка» сумел не ударить в грязь лицом и расчувствовать грозного, но сентиментального Павла жалостливыми романами про тяжелую жизнь соплеменников, обиженных государевой матушкой.

Этого, - личной симпатии к приятному степняку плюс ссылки на очередную мамашину «неправду», - вполне достало. Уже 27 сентября, пару недель спустя, был подписан Указ с резюме: «хоть и были немалые причины для наказаний, всем калмыцким владельцам и чиновникам с народом их, в Астраханской губернии кочующим, все же жалуем вновь во владение все те земли от Царицына по рекам: Волге, Сарпе, Салу, Манычу, Куме и взморье, и, словом, все те места на коих до ухода за границу калмыки имели свое кочевье, исключая тех, кои по уходе именными указами пожалованы». И еще немногое время спустя, 14 октября, особой грамотой Государя Чучёй Тундутов, ничего такого не ожидавший и уже паковавший багаж для отъезда, был утвержден «наместником калмыцкого народа», получив (правда, не те же, а специально изготовленные) печать со знаменем, а для себя лично саблю, кирасу и соболью шубу. Также восстанавливался «зарго» из 8 заседателей-зайсангов, а ламам, кототрых после бегства Убаши держали под подозрением, даровалась «свобода вольной деятельности» и назначалось жалованье.

Разумеется, все это вовсе не значило, что, как пишут историки в Элисте, «таким образом, было восстановлено Калмыцкое ханство». Не бывает ханств без ханов. То есть, бывает, но, в данном случае, наследным ханом становился сам Государь, а тайша Чучёй только его «глазами и устами», - и все-таки это была автономия. Самая настоящая и даже широкая. Не такая, как раньше, на уровне Дона или Кубани, потому что приставов никто не отменял, но все-таки вполне реальная, убедительная и подтвержденная наследовавшим убиенным батюшкою Александром. Как сообщил 13 июля 1802 года чуулгану Никита Страхов, главный пристав края, «Чучею Тайши Тундутову дарованы права и обязанности высокопочтенного наместника, которому вручена вся исполнительская власть, вменена обязанность заботиться о нуждах народных и каждого калмыка, следить за поведением обще всех и каждого человека, чтобы никто из зайсангов не выходил из должного повиновения, определять, сколько с каждого улуса поставить должно калмыцкого войска на службу Его императорскому величеству... Надлежит Ему... не приступить ни к каким насильственным законам ни для содержания своего довольствия... довольствоваться доходом с родового своего улуса». То есть, никакого авторитаризма, все как раньше. Взамен требовалось только «проявлять уважение достоинства и власти его». Плюс «оставить и предать вечному забвению» все прежние жалобы и ссоры, содействовать укреплению «миролюбия и дружества», а между народом «братской друг к другу любви», лам же просили всего лишь «не мешаться в светские обстоятельства, яко дело не только им неприличное, но и предосудительное». В общем, Петербург, «милостиво благоволя», выражал надежду, что «пребудут они верными Его императорского величества подданными, тщательными исполнителями Его воли и послушными законам Всероссийской империи».



Хотели как лучше

Казалось бы, жизнь удалась. Ан нет. Скандалы продолжались и даже вышли на качественно новый уровень, теперь уже с прицелом на беднягу Чучёя, которому, казалось бы, за его подвиг следовало ноги мыть и воду пить. Что бы там ни указывал Петербург, тайши и нойоны категорически отказывались признать выше себя какого-то выскочку из мелкого улуса и даже, такой кошмар, не потомка Хо-Урлюка. В результате, указания наместника, оказавшегося, - даром, что по воле случая, - и рачительным, и хозяйственным, и в разных делах сведущим, попросту игнорировались чуть ли не с самого начала, а некоторые «владельцы» посмели даже ослушаться приказа главного пристава, не приехав на чуулган. Так что, ничего у бедолаги не получалось: по всем, даже самым мелким поводам Чучёю приходилось взывать к приставам, и хотя те, конечно, вмешивались, авторитету «национальной власти» такая политика ни разу не способствовала, да и самому баловню удачи здоровья не добавляла. Вот он и умер, - как писалось, от «грустных огорчений», - 23 мая 1803 года, фактически побыв главой автономии около двух с половиной лет, а формально и того меньше, а завещание его с просьбою передать пост сыну Петербург по рекомендации Астрахани, где ситуацию понимали, не утвердил, в утешение одарив семью покойного княжеским титулом и парой имений.

Чуть позже наместничество и вовсе отменили, как не оправдавшее себя, - что вполне соответствовало истине, - восстановив полномочия приставов. Остался, правда, суд «зарго», но и он себя не оправдал. Судьи, назначенные нойонами и кормившиеся с их рук, решали дела под диктовку кормильцев, без всякого разбирательства, тем паче, что древние адаты и уложения, писаные по-монгольски и по-тибетски, да еще произвольно толковавшиеся, совсем не подходили к реалиям XIX века. Недовольных понемногу становилось все больше и больше, вопросы свои все стремились решать в нормальном, русском суде, как их крещеные собратья, нормальные суды задыхались от потока дел, которыми, в общем, не должны были заниматься, и в конце концов, обратив внимание на проблему, правительство приняло меры, оставив в ведении «зарго» только мелкие тяжбы на сумму не свыше 25 рублей, а затем и не свыше пятерки. Все прочие дела, и уголовные, и административные, с 1818 года слушались в уездных и губернском судах, чему «бурханщики», - кроме, конечно, нойонов и зайсанов, терявших немалый доход от судебных сборов, - были только рады.

Короче говоря, наметилась тенденция. Рядовые степняки всеми правдами и неправдами, вплоть до крещения, стремились пользоваться благами цивилизации, а нойоны делали все возможное и невозможное, чтобы с таким безобразием покончить. Естественно, задалбывали Петербург жалобами и кляузами, подкупали приставов, подчас даже насильно тормозили «подданных», ехавших в Астрахань или Ставрополь по судебным надобностям. В марте 1822 года даже созвали «совещание», по итогам которого «всенародно» постановили оставить в ведении «зарго» все дела по всем направлениям, о чем и сообщили властям. На что власти, три года подумав, 10 марта 1825 года ответили введением «Правилами для управления калмыцким народом», согласно которым калмыки из ведения МИД, как было всегда, переходили в распоряжение МВД, то есть, автономный улус превращался обычную «внутреннюю область» Империи. Отныне делами степными руководила «Комиссия калмыцких дел» в составе руководства Астраханской губернии и двух выборных делегатов от «бурханщиков», возглавлял ее специальный Главноуправляющий, назначаемый лично министром, а на решения улусных «зарго» можно было подавать апелляции в русские суды. Крепко расширили и функции приставов, после чего, естественно, «особая роль» нойонов автоматически ужималась, - а это сильно облегчало жизнь простому люду. Теперь, по крайней мере, стало точно известно, кому, куда и как, ежели что, жаловаться.



И вольностью жалую

И таки жаловались. Причем, поскольку жизнь не стояла на месте, жалобы шли уже не только от темных аратов, но и от нового люда, типа купцов и прочих разночинцев. А потому, девять лет спустя, 24 ноября 1834 года появилось и новое положение, в петициях нойонов на име губернатора Астрахани и самого Государя называемое не иначе как «соль смертная, горше полыни, страшнее засухи», вводившее систему «попечительства», в рамках которой нойонам запрещалось дробить улусы и аймаки наследниками. А также продавать и дарить подданных вместе со скотом и пастухов с семьями, зависимость которых с тех пор выражалась только в обязанности нести традиционные повинности. То есть, отменялось «степное крепостное право», никаким законом не предусмотренное, но освященное вековой традицией. На «попечителей» же (бывших приставов) возлагалось за всем этим присматривать. Заодно прижали и лам, утвердив штат для каждого улуса, - и тем самым покончив с «бродячими монахами» (или попросту бродягами), а право назначения Главноуправляющего от министра уходило лично к Государю. А еще двенадцать лет спустя, 23 апреля 1847 года, грянуло окончательное решение: управление калмыками ушло из-под МВД к Министерству государственных имуществ в лице управляющего Астраханской губернской палатой государственных имуществ, который стал называться главным попечителем калмыцкого народа и обладал мало чем ограниченными полномочиями. Уже по факту совсем исчерпавший себя «зарго» был ликвидирован, все гражданские и уголовные дела должны были разбираться в русских судах, но с обязательным участием заседателя-калмыка.

Формально на власть нойонов никто не посягал, но реальными руководителями улусов стали попечители, теперь обязанные не надзирать и советовать, но лично «проявлять заботу о снабжении населения продовольствием, о расширении торговли, о медицинской помощи, а также наблюдать за нравственным населения состоянием и обычной жизнью, по мере возможного насаждая среди калмыцких людей оседлость и земледелие путем предоставления льгот». Все по собственному усмотрению, но в рамках инструкций и согласовывая свои действия с «народными сходами», аналогичными волостным и сельским сходам русских губерний. Иными словами, вслед за фактической отменой в калмыкских степях крепостного права, Империя ввела там некую форму демократии. Что до нойонов и знати рангом пониже, фактической власти они лишились полностью, сохранив только право взимать с «подданных» подати. Хотя, конечно, и богатство, и влияние, и связи позволяли им контролировать деятельность сходов, да и с попечителями, - не ангелами, а обычными людьми, - находили общий язык. Так что потомки Хо-Урлюка возрастом постарше продолжали жить как жили, кряхтя и брюзжа на новые времена, а вот их дети и внуки, глядя вокруг, понемногу приходили к выводу, что Хо-Урлюк Хо-Урлюком, но, при всем уважении, так жить нельзя, а потому перебирались в города, - кто в Ставрополь или Астрахань, кто в Казань или даже Белокаменную, а иные и в самый Петербург, - вливаясь в цивилизованную жизнь, каждый в меру своих способностей. Одни поступали учиться, другие уходили в торговлю, в основном же поступали на службу, при необходимости легко соглашаясь креститься. Хотя необходимость такая, если не хотелось в армию, случалась не часто: "бурханщикам" дивились, но не щемили; калмыков в Империи считали за своих.

На том "особость" исчерпалась. "Волжские нетатарского рода кочевые" стали, наконец, обычным народом, каких в России немало, разве лишь по сословному статусу ближе к казакам и башкирами. Так что, на том бы, в рамках, предполагаемых жанром, и сказке конец. Однако же есть в данном конкретном  случае нюансы, относящиеся к XX веку, не разъяснить которые нельзя. А стало быть, пусть сам ликбез и завершен, никак не обойтись без краткого послесловия. Которое, конечно же, следует.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»