Принесенные ветром (2)

Продолжение.
Совершенно удивительную плавность развития контактов Москвы с новыми претендентами на место в русском доме можно, конечно, объяснять, как пытаются некоторые,  "особым сродством русских с монгольскими народами".
Действительно ведь, и с бурятами, и с якутами (хоть и тюркоязычными, но монголоидами) все шло легче, чем с кем-то еще. Но, думается, это все же идеализм. С позиций же сугубо материалистических, объяснения куда проще. Ойратским беглецам нужны были новые земли и надежный покровитель сосредотачивалась, а Россия как раз сосредотачивалась, готовясь к маячащей на горизонте серии новых тяжелых войн. В первую очередь, конечно, с Речью Посполитой, а уж о Крыме и говорить не приходится. Крым и ногаи были язвой страшной, застарелой, а появление в приволжских степях новой силы, претендующей на многажды деленные-переделенные кочевья означало, что у Бахчисарая появилась проблема. Вот потому и.



Старый конь борозды не портит

Параллельно с тем, как Россия оправлялась от последствий смуты, в степях у Волги восходила звезда тайши-нойона Шукур-Дайчина (или просто Дайчина). Сын уже известного нам торгутского Хо-Урлюка, он наследовал отцу (1644 год) уже в почтенном возрасте и, судя по всему, был человеком и мудрым, и очень сильным. Будучи полностью (осознанно) лоялен России, он, в то же время, не лебезил и не холуйствовал, жестко отстаивая интересы своего народа. На попытки Москвы диктовать, как и куда организовывать кочевья, например, отвечал предельно учтиво, но жестко: «кочевать я пришел между Волгой и Яиком по нужде, потому что дальние калмыки, которые кочуют под Сибирью, меня потеснили. А ныне я иду на Яик, на свое кочевье», подчеркивая, что «земля де и воды божьи», а «земли, на которых мы и ногайцы ныне кочуем, были ногайскими, а не государства. Да и кочевать де нам окромя тех мест негде, к тому же по этой земле и по этим рекам государевых городов нет». И все.

А иногда бывал и откровенно резок. Скажем, царскому эмиссару Ивану Онучину, попробовавшему повысить голос, ответствовал: «Отцы наши, деды и прадеды от веку в холопстве ни у кого не бывали. Да и в книгах у нас того не написано, чтоб мы у кого в холопстве были. Живем мы сами по себе. Владеем сами собой и улусными своими людьми. Послами мы ссылалися наперед сего и ныне ссылаемся о мире и совете». И вместе с тем, при всей неуступчивости, неуклонно подтверждал преданность России делом, дав согласие «укрепить» устные шерти письменной присягой, что считалось уже делом очень серьезным. Согласно шерти от 14 февраля 1655 года, люди Дайчина становились подданными России. «Быть у российского царя, - значилось в клятвенной грамоте, - в вечном послушании. Не враждовать с подданными России, не совершать набеги на Астрахань и другие города. Не грабить и не убивать и в плен не брать ни россиян, ни подданных России татар ногайских, идисанских и юртовских и от всех неправд отстать, не иметь сношений с неприятелями России и на войне служить без измены».

Судя по всему, жесткий и неуступчивый нрав старого торгута в сочетании с безупречной надежностью, - его воины по первому требованию садились в седло и великолепно проявили себе в боях с крымцами, ногаями и турками под Азовом, - произвели на Москву благоприятное впечатление. К возражениям Дайчина в Москве прислушивались, его мнение учитывали, а в конце концов, и вообще сделали на него ставку, постановив, что все сношения с «калмыками» будут осуществляться через него, - то есть, явочным порядком признали Дайчина «ахлачи-тайшой», главой «зюнгорского народца», а тайшу Мончака, старшего его сына, наследником (хотя никакими ойратскими традициями это не предполагалось). Благосклонно отнеслись и к созданию им собственной бюрократии, не подчиненной тайшами и нойонам, а наоборот, сильно ограничившей их власть. Все попытки обиженных, - в том числе и родных братьев старика, Лавсана и Йелдена, - брыкаться были пресечены на корню, мягко, но бесповоротно, и что интересно, очень скоро все протестовавшие признали, что так и надо. Даже крепко обиженный Лавсан, усмирять которого Дайчину пришлось силой, как передают летописи, в итоге запретил своим сыновьям добиваться реванша, объяснив: «Не нападайте на моего старшего брата; и сам я слабее его, а уж вы и подавно не в состоянии сохранить в целости нутуг торгутский».



Возвращение блудного деда

Впрочем, многое получая, Дайчин платил сторицей, и был не халявщиком, а партнером, хотя, разумеется, младшим. Как писал Григорий Прозрителев, «…с самого начала своей жизни в России и особенно при его правлении калмыки явились фактически пограничным войском. Русское правительство, учитывая все выгоды такого положения калмыков, весьма искусно пользовалось их военными услугами…». В первую очередь, благодаря ему Москва получила возможность снять максимум сил с юго-восточных рубежей, где воины Дайчина приняли на себя всю тяжесть непрерывной, хотя и необъявленной степной войны с ногайцами, - то есть, по факту, с Крымом, - поддерживая и прикрывая союзников России на Тамани и Кубани. Его действия облегчили положение Кабарды Большой, Кабарды Малой и черкесов, не подчинявшихся кабардинским князьям. Союз с черкесами был подкреплен и династическим браком: наследный «принц» Мончак, слывший великим воином, по рекомендации Думы взял в жены юную кабардинскую княжну, племянницу астраханского воеводы, князя Черкасского. Это, правда, вызвало скандал в семействе: супруга Мончака, дочь властителя Джунгарии, могучего Батура-хунтайджи, забрав детей, дочь и сына Аюку, вернулась к отцу, но Дайчин считал, что иначе нельзя, а с Дайчином в кочевьях «калмыков» к тому времени уже никто не спорил.

Примерно в 1657-м, «вознесясь выше облаков», - его собственный улус, некогда всего в 160 юрт, насчитывал уже более 100000 всадников, - старый торгут начал понемногу отходить от дел, приучая Мончака к самостоятельному руководству. В конце марта 1657 года «наследник» вместе с племянником Манжиком принес Москве личную шерть, заявив, что «отныне вечно калмыцким людем с русскими людьми жить любовно в дружбе» и принял на себя организацию войны с ногаями и посылку ограниченных контингентов в охваченную войной Малороссию. Сам же Дайчин отправился с официальным визитом в Джунгарию, чтобы лично изучить, как там дела и чем следует полагать «новые земли»: новую Родиной или временным пристанищем. Итогом этих наблюдений и многочисленных откровенных бесед со сватом стал окончательный вывод: возвращаться не стоит. Батур-хунтайджи вел дело к окончательной битве с Цинами, мечтая отнять у маньчжуров власть над Китаем и восстановить династию Юань, а по мнению мудрого Дайчина ничем хорошим это кончиться не могло.

Так что, посетив родные места, переговорив с кем нужно и помолившись, где хотел, старик отбыл назад, на Волгу, уговорив свата отпустить с ним любимого внука, 13-летнего Аюку, которого, как мы помним, увезла от отца оскорбленная второй женитьбой мужа мать. Также успел он уговорить поехать в волжские степи знаменитого Зая-Пандита, великого проповедника буддизма, и даже съездить в Тибет к Далай-ламе, однако от предложенного ему патента на титул «хана калмыков» скромно отказался, заявив: «Подобных мне нойонов, как звезд, как же я буду ханом?». Что было крайне разумно: старик собирался вернуться на Волгу, а реакция Москвы на объявление невесть кем одного из ее вассалов суверенным монархом могла оказаться нехороша.



Пост сдал. Пост принял!

Вернувшись с внуком домой, Дайчин подтвердил все шерти, подписанные в его отсутствие Мончаком и окончательно закрепляющие переход калмыков в российское подданство. При этом он сказал: «Как склеена эта бумага, так и пусть русские и калмыцкие люди сольются воедино навеки», после чего начал понемногу отходить от большой политики, заявив, что намерен посвятить остаток дней укреплению улуса и воспитанию внука Аюки. Отныне все управление сосредоточилось в руках Мончака, за время отсутствия отца добившегося немалых успехов и даже подчинившего некоторых ногайских мурз, и его братьев, младших сыновей Дайчина, которым старший брат полностью доверял. При этом, в шерти от 9 декабря 1661 года, - присяга нового главы калмыков России, - записано: «Я, тайша Бунчу- Мончак, за себя и за своего отца Дайчина-тайши Урлюкова…, а также за иных тайшей, улусных своих калмыцких родственных владетельных людей, которые с нами вместе кочуют, и за ногайских, едисанских, енбулуц-ких и малибашских и келегинских мурз… шертую и по своей калмыцкой вере поклоняюсь и целую бога своего Бурхана, молитвенную книгу Бичик и четки, и ножик свой лижу и к горлу прикладываю: заключенный договор будет служить основой, чтобы калмыцким людям с русскими людьми вместе быть вечно».

Иными словами, наследный тайша торгутов приносит присягу уже и от имени хошеутов, дербетов, зюнгаров и прочих племен, вышедших из Западной Монголии, как их наследственный «ахлача-тайша» (верховный князь), - и Москву это устраивало более чем. Теперь, вместо сложных пасьянсов с мелкими князьками, отвечающими только за себя, Думе предстояло говорить с надежным, проверенным и очень лояльным человеком, готовым брать на себя все меру ответственности за ситуацию на южных границах. В связи с чем, в Москве был учрежден специальный Калмыцкий приказ, а руководство Войска Донского получило указание договориться с калмыками о полной кооперации в борьбе с ногайцами и Крымом. К слову, в переговорах принял участие и отличился молодой, подающий немалые надежды казак Степан Разин из достойной, очень «домовитой» донской знати. Также были упорядочены вопросы координации действий калмыков с русскими вассалами из Кабарды. В частности, Абухана, очередная кабардинская племянница князя Григория Черкасского, астраханского воеводы, была выдана замуж за молодого Аюку, наследника Мончака, став его второй женой (брак, правда, оказался неудачным и много лет спустя Аюка дале ей развод, щедро обеспечив).

Вот в такой обстановке Москва и приняла решение, важность которого трудно переоценить: в 1664-м, после очередной серии побед калмыкских отрядов над ногайцами, крымцами и казаками «изменного» гетмана Дорошенко, «тайша Бончук Дачинов» получил из Белокаменной символы власти: серебряную булаву, изукрашенную яшмой, белое знамя с алой каймой и «роспись на государево жалованье». Как полагают современные калмыкские историки, это означало «добро» на основание Калмыкского ханства, хотя, сетуют они, «титул хана Мончаку присвоен не был», но на самом деле, все, конечно, не так. Учреждать какое-то ханство на своей территории русские власти не собирались, однако значение присланных инсигний было велико.

С этого момента калмыки меняли статус «договорного народа», зыбкий и понемногу сходящий на нет, на твердый и надежный статус одного из военных сословий России, сравнимый с казацким То есть, то самое, что башкиры, воины ничуть не хуже, сумели обрести гораздо позже и после серии кровавых усобиц. В рамках этого статуса, автономия калмыков во внутренних делах и наследственность власти подтверждались законом, калмыки получали право вести самостоятельную внешнюю политику (естественно, под контролем и в интересах России), а отношения с Москвой строились на двусторонней основе, то есть, входили в исключительную компетенцию Госдударя и Думы, без каких-либо промежуточных инстанций.



Слуга государев

Оказанное доверие Мончак оправдал сполна. Начиная с 1661 года и вплоть до заключения Андрусовского перемирия калмыкские хошуны ежегодно ходили в дальние походы, как в качестве вспомогательной конницы при русских войсках на малороссийском фронте, так и самостоятельно, врываясь подчас и в сам Крым. «Последствием этих побед, - писал Костомаров, - было то, что хан Крымский долго после этого не решался выступить с ордою в Украину на помощь королю, а счел нужным оберегать с севера пределы крымских юрт от вторжения запорожцев и калмыков». Равным образом, современник событий, полковник Григорий Карпов, чуть позже, - во время Чигиринских походов, - рапортовал по начальству, что «Калмыков татаровя и турки боятца… А естли де калмыцкий приход в Крым будет, то тотчас татаровя, покиня турков, побегут в Крым… И естли… укажет калмыков послать на Украину, и таторовя де бой их знают, и увидя их битца с ними не станут, побегут…».

Да и ханы Крыма, от рыцарственного Ислам-Герая III до мудрого Магомед-Гирея II, не раз в письмах к султану, польскому королю и вассальным гетманам правобережной Украины признавались, что он не могут послать войска за пределы своих владений, так как «опасность прихода калмыков весьма пугает», - и у них есть все на то основания, поскольку с помощью калмыков кабардинские князья переходят в контрнаступление. В 1670-м дружины князя Кайтукина разграбили весь Крым, чудом не сумев увезти ханский гарем, а вскоре парой лет позже князь Касбулат Муцалович Черкасский, глава Дома Инала, два века союзного Москве, опять же не без помощи калмыков, увел из Крыма весь «русский полон», по ходу дела разгромив карательный янычарский корпус.  Не приходится удивляться, что в Москвы вошли в обычай решения типа: "Государь приказал и бояре постановили жаловати тайшу Дайчинова парчою на кафтан и великой казной, а что причитается иным тайшам храбрым, пусть о том пишет без оглядки, отказа не будет".

В общем, все шло как нельзя лучше. Старик Дайчин, правда, к моменту взлета своего сына уже почил и был похоронен с великими почестями, однако успел еще встретить на Волге новых переселенцев, - три тысячи юрт хошеутов нойона Конделена-Убуши и четыре тысячи юрт дербетов нойона Даян-Омбо, сын Далай-Батыра, - прослышавших о вольготной жизни под «дивным крылом Белого Хана». Поток не оскудевал и позже: в 1670-м - еще три тысячи юрт торгутов, в 1673-м – еще восемь тысяч юрт дербетов, а всего, по общему счету специалистов (включая и Сергея Царева, и Виктора Бембеева) к исходу XVII века предположительно «численность сложившегося в Поволжье нового калмыцкого народа равнялась как минимум 350-400 тысячам душ». Это уже было настоящее ханство, по тем временам, очень даже большое и сильное, и пусть русские власти Мончака ханом не считали, сами калмыки именовали его только ханом и никак иначе, - но это обстоятельство Москву не тревожило. Напротив, многократно убедившись в преданности калмыкского лидера, Дума вотировала предоставление его людям новых земель под кочевье и даже солидные подъемные вновь «понаехавшим».

Вот в такой обстановке Мончак, уже овеянный легендами, получив от бывшего тестя просьбы помочь в борьбе с прокитайскими мятежниками, весной 1669 года «вывел 40 тысяч всадников на войну с лихими зенгорцами», но на середине пути, простудившись под степным дождем, заболел и скончался, успев подтвердить давно известное всем распоряжение о наследовании белой кошмы старшим сыном Аюкой…

Продолжение следует.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»

Читайте свежие новости и события за сегодня на портале sorokainfo.