Основание и Империя (1)

В итоге многонедельных споров на церковные и околоцерковные темы пришел к выводу, что стоило бы написать ликбезик. Упаси Боже, без всякого богословия, в которой ни бум-бум, да и, как агностик, права не имею. Только исторические и политические моменты, без всяких претензий на открытия и как можно более кратко. Думаю, лишним не будет...

Итак, очень долго после крещения Руси роль православной церкви была хотя и велика, но не сказать, чтобы очень. Еще сильны были пережитки язычества, а новая вера, особенно, на низах, соблюдалась, скорее, формально. Тем не менее, церковь скрепляла духовное единство давешних полян, древлян и так далее, церковь понемногу просвещала умы и нравы, церковь обеспечивала устойчивость власти, но не особо лезла на передний план. Все изменилось после «татарщины», а особенно в XIV веке и позже, когда на Русь обрушился шквал политических кризисов, и ответственность за их преодоление ложилась на плечи духовенства, как единственной централизующей силы.

Церковники сумели отразить наплыв на Русь мусульманских миссионеров при Узбеке, удержав Москву в христианском мире. Митрополит Алексий правил в малолетство осиротевшего Дмитрия, сохранив за ним великокняжеский венец и вырастив тем, кто известен нам, как Донской. Один из его преемников не позволил княжеству развалиться, когда Дмитрий умер, а его наследник Василий на много лет застрял заложником в Орде. Еще один митрополит уберег единство Руси и престол за Василием Темным в тяжелое время Великой Феодальной Войны первой половины XV века.

Это были серьезные, опытные дедушки, куда больше политики, чем что угодно другое, и церковь под их управлением формировалась, как политический институт, способный сломать любого князька. В том числе, и потому, что была богаче кого угодно из них: князья, сознавая важность поддержки митрополии, в «дарениях» не отказывали, а митрополия не оставалась в долгу. Правда, на дела духовные времени оставалось немного, но дедушки не забывали и об этом. С их подачи сложилось так, что иерархи занимались практическими вопросами, а «молитвенниками за мiръ» выступали иноки-схимники вроде Сергия, взявшие на вооружение концепцию Григория Паламы, именуемую «исихазмом». То есть, идею жесткой аскезы, максимально го (вплоть до обета молчания) ухода от мира и духовного самосовершенствования во имя выхода на прямой контакт с Ним.

Совокупный авторитет клира и святых подвижников обеспечил Руси политическую стабильность и духовное единство. Москва разбила Мамая, век спустя поставила точку на зависимости от Орды, подмяла под себя большинство русских земель, потеснила Литву, став региональным гегемоном. Это ставило перед нею новые геополитические задачи. Тем более, что после падения Византии именно она осталась единственным в Ойкумене независимым православным государством, по факту, преемницей Единственной Настоящей Империи.

Если совсем, точно, правда, были еще Сакартвело, Валахия и Молдова, но мини-империя Багратиони уже трещала по швам, а дунайские господарства уже вели безнадежную битву с турками, Москва же уверенно шла на взлет. В связи с чем, и родилась, и постепенно проникла в сознание элит идея «Москва – Третий Рим», позже уложенная в необсуждаемую аксиому Филофея: «Единая ныне Соборная Апостольская Церковь Восточная ярче солнца во всем поднебесье светится, и один только православный и великий русский царь во всем поднебесье, как Ной в ковчеге, спасшийся от потопа, управляет и направляет Христову Церковь и утверждает православную веру».

Иными словами, с этого момента идея византийской «вселенскости» замкнулась внутри «всея Руси», ставшей Ойкуменой в окружении мира «варваров» и оплотом «истинной веры» против попыток Константинопольской патриархии заключить унию с католиками, подчинив православие Риму. После низложения митрополита Киевского и всея Руси грека Исидора в 1448-м русская церковь начала избирать митрополитов из «своих», de facto отделившись от Константинополя, а через 10 лет начался и процесс разделения Московской и Киевской митрополий.

Колоссальный объем задач, вставших на повестку дня, трудно переоценить. А ведь серьезной проблемой оставалась и борьба за искоренение пережитков язычества, согласно известному «Слово некоего христолюбца…», еще крепко удерживало позиции («И делают это не только невежи, но и просвещенные – попы и книжники»). Да и миссионерство среди северных финно-угорских народов, включенных в орбиту Руси, требовало максимального напряжения сил. Действовать по старинке не получалось, а плюс ко всему, церковь рвал и терзал тяжелый кризис. Накопленные за предшествующий век огромные богатства, - в первую очередь, естественно, земли, - провоцировали соблазны, причастность к политике разжижала комплексы, и очень часто случалось так, что на церковном имуществе грело руки духовное начальство. А это вовсе не шло на пользу авторитету церкви в целом.

Наиболее интеллектуальные иерархи это достаточно хорошо понимали. Тем паче, что естественным следствием процесса стал рост влияния ересей, проникавших на Русь с Запада, - сперва, «стригольников», духовных наследников манихеев-богомилов, а затем и «жидовствующих» (что это такое, не вполне ясно, но, судя по всему, одна из первых прото-протестантских сект, основанных на идее «возвращения к Библии»). Поскольку проповедники жили так, как проповедовали, и умело критиковали вполне реальные грехи православного клира, - мздоимство, пьянство и распутство, - ереси эти были встречены с интересом не только хижинами, но и дворцами, вплоть до боярских палат. В конце концов, к вопросу о спасении души тогда относились всерьез, - и в какой-то момент «сладкоречивых» проповедников поддержал даже митрополит Зосима, а с его подачи даже сам Иван III «был очарован талантами и обходительностью хитроумных вольнодумцев-протопопов».

Ересиархи были приглашены в Москву, получили доступ в Кремль, сошлись с семьей наследника, Ивана Ивановича, - но на том и погорели. Отыгрывая престол для своего сына, войну с ними начала Софья Палеолог, и в итоге их деятельность была объявлена вне закона, вельможи из числа самых ярых неофитов казнены, а митрополит Зосима «сведен», формально за «непомерное питие», - то бишь, за алкоголизм (что вполне соответствовало действительности).

Однако, при всем при том, стало ясно, что необходимость определяться, камо все-таки грядеши, перезрела, вопрос встал ребром, и к концу XV века церковные мыслители сгруппировались в два течения, каждое из которых имело свое видение духовных приоритетов в новой, стремительно меняющейся ситуации.

Первая «фракция», возглавленная Нилом Сорским, идейным лидером т.н. «заволжских старцев» («нестяжателями» их назвали позже), стояла на том, что монах - молитвенник, отмаливающий у Господа грехи мира. Собственно, духовные наследники Сергия. По их мнению, никакого имущества не могли иметь ни монахи, ни их обители, привлекать язычников им должно только силой личного примера, а жить надлежало «аки птицам небесным», подобно апостолам, и ни в коем случае «не. быть владельцами сел и деревень, собирать оброки и вести торговлю».

Иными словами, в пожалованиях светской власти сторонники Нила необходимости не видели, а саму Церковь считали своего рода духовным пастырем общества, обязанную поправлять и простецов, и знать, и самого князя, если те в чем-то отступают от Его заветов. В их понимании, «деспот» (властелин) должен был являть собой образец добродетели, постоянно расти духовно, а для этого приближать «добрых советчиков», то есть, их самих, являющих пример практического воплощения теории.

Что касается еретиков, «товарищи» Нила полагали, что главное не наказывать, - ибо сила не довод, - а переубеждать в рамках дискуссии и воспитывать. Предполагалось, - согласно «Не судите, да не судимы будете», - что, поскольку правда не за ними, еретики неизбежно раскаются, а кто не раскается, ему же хуже: он сам обречет себя Аду, который куда страшнее любых земных кар. В общем, практически постулат «свободы совести», слегка роднящий «нестяжателей» с грядущими протестантами.

Вторая «фракция», руководимая Иосифом Волоцким, возражала. Полностью соглашаясь с Нилом, пока речь шла о личном обогащении духовенства («грех немолимый»), Иосиф, однако, считал, что Церковь должна не только молиться за «мiръ», но и активно в его делах участвовать. Разумеется, для общего блага. А коль скоро так, то, соответственно, обладать имуществом, позволяющим заниматься просвещением, благотворительностью и миссионерством, обители не только вправе, но и обязаны.

Надо сказать, слово у «осифлян» с делом не расходилось. Только при Успенском монастыре, основанном самим Иосифом, так или иначе прикармливались 700 нищих инвалидов, в приюте воспитывалось более полусотни сирот, а всякого рода безвозмездная помощь оказывалась почти 7 тысячам окрестных крестьян. Естественно, постоянно клянчить у князя, занятого своими делами, было гиблым делом, и на все эти хорошие дела нужны были собственные средства.

Не соглашался Иосиф с Нилом и насчет власти. В его понимании, государь, по воле Божьей имеющий высшую власть на земле, в земной жизни был отражением Бога на небесах, его наместником, обязанным заботиться о «благосостоянии стада Христова», но не ответственным ни перед кем, даже перед церковью. При том единственном условии, что действует в соответствии с Божественным законом, как единственным «лакмусом», позволяющим «отличить законного царя от тирана». Иными словами, если «заволжские старцы» полагали церковь сторонним арбитром, то «осифляне» стояли на традиционных византийских позициях «симфонии», то есть, равноправного сотрудничество светских и церковных властей, «как двух рук единого тела».

Соответственно, в ересях Иосиф видел угрозу не только вере, но и устоям государства, настаивая на максимуме жесткости. «Где они, - спрашивал он, -говорящие, что нельзя осуждать ни еретика, ни вероотступника? Ведь очевидно, что следует не только осуждать, но предавать жестоким казням, и не только еретиков и вероотступников: знающие про еретиков и вероотступников и не донесшие судьям, хоть и сами правоверны окажутся, смертную казнь примут». По сути, это была позиция католических инквизиторов, о которых Иосиф знал, однако при этом Волоцкий игумен был предельно честен: в таком духе он выступал и тогда, когда еретикам, - по мнению Иосифа, однозначно уголовным преступникам, - симпатизировали и сам Иван III, и даже высшие церковные иерархи.

Спорили и устно, и письменно, жестко, на эмоциях, привлекая на свою сторону влиятельных лиц из светской элиты, но, - надо отметить, - с полным и взаимным уважением друг к другу. Однако право окончательного решения оставалось только за Иваном III, который, уважая и Нила, и Иосифа, долгое время склонялся к поддержке позиции первого, ничего от власти не требовавшего, но, с другой стороны, «симфония» позволяла светской власти опираться на авторитете и помощь власти духовной в делах политических, то есть, сугубо земных, вмешиваться в которые «заволжские старцы» отказывались категорически. К тому же, ереси у тому времени проползли и в ближний круг князя, став угрозой для дворцового и общественного порядка, и мягкость Нила в такой ситуации казалась неприемлемой.

Короче говоря, в 1503-м состоялся Собор. Обсуждали долго, громко, но без всяких наездов, прежде всего, совместно осудив «жидовствующих». Правда, Нил, приехавший на собор лично, по-прежнему настаивал, что преследования излишни, но, - поскольку позиция князя была всем известна, - его сторонники оказались в меньшинстве. Зато насчет «духовного образа инока», личного нестяжания и монастырских укладов большинство осталось за «старцами», тем паче, что против этого не особо возражали и «товарищи» Иосифа.

Самым сложным, естественно, оказался вопрос о земле. «Заволжские» оперировали ссылками на священные тексты, у их противников, естественно, на каждую цитату находилась своя цитата, а кроме того, еще и масса юридических актов, включая пресловутый «Константинов дар», подтверждающих законность дарения и право неприкосновенности церковных земель. Тем не менее, поначалу казалось, что в этом вопросе победит Нил: встав на сторону «осифлян» в вопросе о ересях, Иван III предложил Собору признать правоту «нестяжателей» и отказаться от монастырской собственности в обмен на денежную компенсацию и хлебное содержание. А князь есть князь, - и такое решение уже почти было принято (хотя всем было ясно, что церковь окажется в полной зависимости от светской власти, и какая уж там «симфония»), - но внезапно Иван тяжело заболел и, решив, что это намек Свыше, отступился.

Разъехались не врагами. Наоборот. Но спорить продолжали. Впрочем, победить в дальнейших дискуссиях наследников вскоре умершего Иосифа наследники вскоре умершего Нила шансов не имели. Углубленные в самосовершенствование, они просто не умели жить в реале, в связи с чем, оказались для властей бесполезны, а вот «осифлянам», продвинутым, знавшим толк и в политике, и в экономике, и в администрировании, напротив, любое дело было по плечу. Так что, после 1522 года, митрополичий престол стали занимать только их ставленники, уже не столь святые, как игумен Волоцкий. «Нестяжателям» оставалось лишь печалиться, что «Мамона» проникает в монастыри, и взывать к памяти Иосифа, который, «видя такое, горько бы восплакал».

Критиканов не любит никто. Сперва оппоненты «старцев» ответно упрекали их в «несмысленности» и «пустословии», приводя в пример свои реальные успехи. Затем самых активных начали понемногу, с позволения властей и без лишней жестокости, притеснять, - и, в конце концов, примерно к середине XVI столетия самые авторитетные «заволжские» скиты опустели. «Симфония» же продолжала укрепляться, и хотя иерархи по-прежнему считали своим долгом «усовещение владык», делать это, параллельно не отказываясь от даров и не будучи святыми, становилось все неудобнее.

Но о дальнейшем, наверное, потом, если пожелаете.

А то вдруг не интересно...

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»