Обратной дороги нет

Недавний разговор о «христианнейших королевствах Юга», которым я, в общем, доволен, оставил, не скрою, странное послевкусие. Вроде все, что хотелось сказать, сказано, а как бы чего-то и не хватает. Искорки какой-то, что ли, чтобы в конце стояло не многоточие, а восклицательный знак. Пришлось поискать. А кто ищет, не мною придумано, тот всегда найдет...


Товар особого рода

Великая эпоха, оборвавшись с присоединением Португалии к Испании в 1581-м, уже не повторилась. Вновь обретя себя 60 лет спустя, Лиссабон перестал играть в великую державу и, восстановив контроль над факториями в Африке и Азии, занялся мирной торговлей. Изменилась ситуация и в джунглях. Могучего Конго уже не было. Южные провинции, отделившись, общались с Луандой суверенно, тысячами гоня туда «дикарей» из глубинных районов. После провала походов Анны Зинги на юге все устаканилось.А вот на севере - нет. Формально Конго по-прежнему было вассалом португальской короны и «жемчужиной в папской тиаре», но времена жабо, камзолов, обучения знатной молодежи в Коимбре и прочих атрибутов «европейскости» канули в Лету. Внуки графов, маркизов и обычных фидалгу вернулись к быту прадедов, хотя о днях былого блеска пытались не забывать, исповедуя Христа (после отъезда иезуитов с серьезными элементами язычества), культивируя дико искаженный португальский язык, по понятиям тех мест, свидетельствующий о принадлежности к высшему обществу и, в общем, по-прежнему считая себя равными заморским друзьям. Которые, правда, теперь с этим едва ли были согласны. Сложилось за век усобиц и новое сословие сесе (бродяг), профессиональных и потомственных воинов, со своим кодексом чести, особым языком кунгала, смеси португальского и местных наречий, а также фанатичным преклонением перед Девой Марией, считавшейся небесной заступницей корпорации. В понимании аборигенов и португальцев сесе считались чем-то типа дворянства, жизнь же бродяжья складывалась по-разному, в зависимости от места обитания. На юге, в Матамбо, Нгези, Касанжи и других мелких «королевствах», где власть держалась крепко, «сесе», как должно, держались сеньоров, образуя почти классическую феодальную лестницу. А вот на изорванном усобицами севере, уже давно не подчиняющемся власти мани-конго, они бродили туда-сюда, чаще отрядами, а порой и в одиночку, предлагая свои услуги вечно воюющим между собой мелким мани, но нигде не оседая насовсем. Услуги их обходились не дешево, но недостатка в желающих нанять не было: войны в джунглях шли постоянно, а сесе, в отличие от сусо (черни) владели навыками обращения с огнестрельным оружием (свои ружья они чтили наряду с крестом и идолами, заменявшими иконы), умели изготовлять порох, лить пули, сражаться в строю, - и так далее. Так что, мани, имевший много сесе, мог уверенно смотреть в будущее. Ну и, конечно, пополнять бюджет за счет основного экспортного товара. Ибо потребность белых в невольниках росла из года в год; оптовики из Луанды просили еще и еще,отправляя закупленное в Бразилии и в британские колонии Нового Света. Более качественным товаром считались «ангольцы» из внутренних районов – оторванные от корней и в первые же недели сломленные «курсом молодого раба», они, в отличие от конголезцев, считались в кругу оптовиков «смиренными». Зато товар с севера, который традиционные партнеры пригоняли сами, обходился гораздо дешевле. Так что брали охотно, тем паче, что в северных поставках нет-нет да и попадались дружинники побежденных мани, которых победитель почему-либо решил не брать к себе. С этими обращение было особым. Их отсортировывали в отдельный загон, копили, формируя банда по 10-15 голов, хорошо кормили, не обижали, позволяли заниматься привычными физическими упражнениями, - и ждали VIP-клиентов.

И все, как один, в белых штанах

Чуть-чуть о Бразилии. Еще не столь в те времена огромная, она, тем не менее, растянулась на половину западного побережья Южной Америки и жила своей, особой жизнь. В городах, считавшихся крупными, сидели португальские чиновники, ведавшие чем положено, особенно вопросами таможни и налогов, однако стоило путешественнику углубиться на пару миль от городской черты, и мир становился совсем иным. Дикая, еще не освоенная природа, голые, вовсе не затронутые хоть какой-то цивилизацией аборигены и гигантские владения «фазендейру», считавших себя на своей земле королями ничуть не худшими, чем тот, кто стоит у руля в Лиссабоне. Собственно, именно они, без всякого вмешательства государственных структур, подчас вопреки требованиям метрополии, посылали экспедиции в лесную глушь, осваивали дебри Амазонии и Минас-Жераис, расширяя владения португальской короны, однако жили своей жизнью, то дружа с соседями против индейцев, то воюя между собой за участки расчищенных земель. Нетрудно понять, как велика была у этих «самих себе монархов» нужда в обученных (своих учить времени не хватало, да и кого учить?) воинах. Так что представители этой категории заказчиков, прибыв в Луанду для закупки «банда», за ценой особо не стояли. Не скупились и после. Судя по документам, условия транспортировки сесе крайне отличались от условий перевозки обычного «черного мяса»: смертность была на порядок ниже, в составе команды обязательно числился лекарь, корабли, никуда не заворачивая, шли прямиком в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро. А уж там покупки чуть ли не с корабля на бал, принеся клятву верности хозяину, с этого момента считавшемуся новым (ну и что, если белый?) мани, получали оружие и отправлялись куда пошлют. Кто-то в лес, бить индейцев, кто-то охранять караваны от разбойников-жагунсо, а кто-то, конечно, оставался и при усадьбе. Но, разумеется, не при мотыге, а при том же мачете и доброй плетке, на страх сусо, которые хоть в Африке, хоть в Америке один черт, холопами были, холопами и помрут. Собственно, по данным Антониу Баррозу, досконально изучившему эту проблему, рабство сесе на фазендах , как правило, не длилось более пяти лет, причем воины, живя в общей казарме, имели и собственные хижины, и право на личную женщину из числа рабынь по их выбор, и долю от добычи. Им не запрещали даже (конечно, с условием не попадаться) промышлять разбоем, а время от времени перепадали и какие-то премии. Короче говоря, каждый, хорошо себя проявивший и уцелевший в стычках, имел шанс рано или поздно выкупиться на волю. А уж выкупившись, взять в аренду у бывшего хозяина, а ныне «падрона» участок земли с парой рабов, выкупить сожительницу, а то и жениться на португалке из бедных (расовыми нюансами бразильские колонисты голову в те времена еще не забивали), - и жить-поживать. Известны даже случаи возвращения бывших «бандейру», не воспринявших реалии «цивилизованного мира», обратно в Конго, где их рассказы о далекой сказочной Бразилии производили должное впечатление. Согласно документам, опубликованным тем же Баррозу, среди вовсе уж неприкаянных сесе даже возникла мода самим идти в Луанду и продаваться в рабстово, вернее, вербоваться в «рабы на срок», - за перевоз, обычно на те же пять лет. Ясно, что подобный контингент оптовики из Луанды готовили исключительно для экспорта в Бразилию. Однако в жизни, как известно, случаются сбои…

Накладочка

Как получилось, что одна из таких групп вместо Сан-Паулу или Рио летом 1738 года оказалась сперва в Вест-Индии, а затем и в Чарльстоне, центре колонии Южная Каролине, позже пытались выяснить, но до конца так и не установили. Главная версия: дескать, во время перехода через Атлантику скончались и капитан португальского работоргового судна, и представитель фирмы-импортера, после чего осиротевшая команда, не разбираясь в конъюнктуре рынка, решила сбыть чужой товар в свою пользу. Невольники были спешно и недорого реализованы на Ямайке, а выручка честно поделена, после чего матросы разбежались кто куда, - и все были довольны. Даже сесе, не понимавшие, в какой переплет попали. Прозрение, однако, наступило очень быстро, и уже поздней осенью полетели первые ласточки. Оказавшись на плантации некоего мистера Катера, конголезцы, попав на поля, попытались разъяснить глупому мани, что мотыжить землю не только не умеют, но и не могут, поскольку для сесе это занятие недостойное. Естественно, поняты не были (да и не знал почтенный WASP кунгала), зато – поскольку соотношение белых и черных в колонии было примерно 1:30, в связи с чем вольности пресекались на корню, - а были нещадно выпороты, как лентяи. Пришлось ломать гордость и брать мотыги. Под Рождество выявились новые разногласия. Колонисты, в принципе, уделяли мало внимания, кому и как в редкие часы досуга молятся «черные орудия», так что если кто-то из «ангольцев» хотел оставаться язычником, он им благополучно оставался, но «римскую блудницу», как и положено добрым протестантам не любили. Так что просьба «черного мяса» насчет падре и часовни, поскольку добрым католикам без мессы и причастия никак, хотя и было кое-как понято, прозвучало, мягко говоря, вызывающе. Терпеть «проклятых папистов» в перечне домашнего хозяйства было категорически невозможно. Наглецов опять высекли, уже всерьез. Но намек понят не был. Под пасху следующего, 1739 года, некто Джемми, парень особо грамотный (он неплохо знал настоящий португальский и даже умел писать) и выдвинувшийся за истекшие месяцы в лидеры, перехватив у дороги коляску вице-губернатора, ухитрился передать ему письмо на предмет того, что всякому терпению есть предел. Текст записки, сохранившейся в архиве Чарльстона, давно опубликован. Типа, презренных лесных дикарей и жалких сусо в поля гонять сам Господь велел, но мы, 23 человека (список прилагается), совсем не то, что вы, сеньор, думаете, мы – дворяне, в связи с чем убедительно просим, во-первых, нас вооружить и использовать как должно, во-вторых, выделить женщин, без которых совсем туго, в-третьих, предоставить все же возможность приобщаться Господу по-человечески, но главное, или платить какие-то деньги, чтобы мы могли выкупиться, или позволить грабить врагов господина, или, еще лучше, поскорее продать в Бразилию. Реакция оказалась такой, какой только и могла быть. Вице-губернатор счел случившееся дико смешным анекдотом и угощал им приличную публику, естественно, даже не подумав реагировать. Да и письма не прочитав, поскольку языком Камоэнша не владел вовсе. Мистеру Катеру о случившемся сообщить то ли позабыли, то ли не сочли нужным, так что на сей раз никого не били, но «банда», некоторое время обождав и ничего не дождавшись, решила не ждать милостей от природы. Тем паче, им уже было известно, что не слишком далеко от негостеприимной Южной Каролины лежит Флорида, где живут испанцы, которые почти португальцы, и которые смелых черных парней, рискнувших к ним бежать, обратно не выдают, а напротив, дают им землю. Что было чистой правдой: Англия с Испанией в то время жестоко враждовали, так что доны из Сант-Агустина были рады подложить соседям свинью, заодно и увеличив число подданных. Они даже засылали на британские плантации агитаторов, сманивавших рабов. Скорее всего, уже знал Джемми с друзьями и что уйти трудно: конный пешего быстрее, к тому же в Чарльстоне на такие случаи имелись специальные, натасканные на негров собаки, а в лесу еще и обитали «цивилизованные» индейцы-чикасо , охотно ловившие беглецов. Кара же за побег полагалась неслабая. Поэтому побеги случались нечасто. Но сесе, в отличие от сусо, к таким вещам относились спокойно.

Бои местного значения

Летом 1739 года, когда за драку с белым надсмотрщиком заклеймили некоего Бартоломью, сразу после этого убившего себя (для сесе клеймо было позором хуже смерти), терпение кончилось. 9 сентября, за час до рассвета, 22 конголезца и 5-6 примкнувших к ним ангольцев, собравшись на берегу реки Стоно, двинулись в Чарльстон. Джемми, похоже, был толковым штабистом и ситуацию держал под контролем, - к счастью семьи Катер: на хозяев у бунтовщиков имелся большой и острый зуб, но усадьба располагалась довольно далеко от поселка, а город лежал в другой стороне , так что мелким пожертвовали ради крупного. Момент тоже выбрали удачнее некуда: в Чарльстоне только-только пошла на спад эпидемия малярии, несколько десятков белых скончалось, выжившие приходили в себя, так что силы противника были ослаблены. На успех работал и воскресный день – почти все белые поутру отправились слушать проповедь, оставив дома ружья (29 августа был принят закон, предписывавший колонистам не расставаться с оружием даже в церкви, но вступал в силу он только с 29 сентября, и Джемми, как показали позже пленные, об этом знал). Наконец, воскресенье было не простое, а день рождение Девы Марии, так что святая именинница, как предполагалось, не может не помочь детям своим. По первому времени, кстати, и помогла. Построившись в колонну по два, невольники под желто-зелено-черным флагом Королевства Конго, «сшитым из двух украденных у честных женщин юбок» и транспарантом «Честь или смерть!», скандируя по-португальски «Свобода!», беглым шагом двинулись в город. Вошли, с ходу, убив двух сторожей, захватили оружейную лавку некоего Хатчинсона, удачно расположенную на окраине, став обладателями 11 ружей, семи пистолетов, двух мешков пороха, короба пуль и нескольких армейских сабель. Затем взломали ворота находившегося по соседству питомника и зарубили девять собак, натасканных на поиск беглых. Меткой стрельбой распугали сунувшихся было на крики горожан, и – по-прежнему, как вспоминали очевидцы, «быстрым шагом, вприпрыжку, но не теряя строя», - выслав авангард и прикрывшись арьергардом, - взяли курс на юг, обрастая по дороге толпой чернокожих. Кстати, не только добровольцев – на следствии выяснилось, что специально сесе, никого не звали, видимо, не чая прока, однако нескольких дюжих сусо заставили присоединится угрозами (самим тащить мешки с порохом и пулями, видимо, как и дома, было невместно). Специально вроде не убивали, но семь плантаций, случившихся на пути, разорили дотла, забрав опять же ружья и уведя рабов. К следующему утру под конголезским знаменем во Флориду топало человек восемьдесят, а то и больше, первый конный отряд - 9 бойких колонистов, полагавших, что толпа рассеется при первых выстрелах, - наткнулся на ответный огонь, потерял двоих ранеными и лошадь, и счел за благо отступить. Весть об этой стычке задержала выступление уже собравшихся в Чарльстоне трех десятков белых на несколько часов: хозяева ждали подкреплений, а колонна невозбранно маршировала еще сутки, пока 11 сентября уже куда более серьезная погоня (59 стволов) не настигла ее на берегу речки Эдисто. К изумлению колонистов, однако, и при виде столь грозной армии разбежались не все, - основная часть уходящих заняла позиции и приняла бой. За кем в итоге оказалось поле, понятно, но среди 44 мертвых черных оказалось всего пятеро сесе, а самое страшное, - погибло 20 ополченцев, для инцидентов такого рода цифра ни до, ни после неслыханная. Пара десятков сусо, пытавшихся спастись бегством,были выловлены, а головы убитых , насадив на колья, выставили у дороги. Но 17 конголезцев, отступив без паники, растворились в лесах, потрясенные же гибелью товарищей колонисты, задержавшись на месте аж до утра, поджидали новых подкреплений. Лишь на следующее утро милиция (уже более 150 всадников) вновь пошла по следу. В общем, дело затянулось почти на неделю, несмотря даже на то, что к охоте подключились индейцы, в стычках с которыми погибли еще четверо сесе, а прочие, сбившись с дороги, заблудились в незнакомых лесах. Когда же топа вновь нашлась,16 сентября, выход к испанской границе был уже перекрыт милицией. Однако рабы пошли на прорыв, в рукопашную, и кое-кому, то ли двоим, то ли троим, все же удалось прорваться. Добрались они до вожделенной Флориды или нет, мне выяснить не удалось, но что пойманы не были - факт. Судьба же пленных сложилась по-разному: троих конголезцев спустя две недели колесовали в Чарльстоне, раненому Джемми, подцепив на крюк, позволили пожить сколько сможет (как вспоминают очевидцы, по ходу дела сесе «дьвольски хохотали и кощунственно взывали к Господу»), а прочие бунтовщики, признанные «виновными в соучастии, но не в заговоре» пошли по этапу на Барбадос.

Раздача слонов

Разборы полетов тянулись долго. Мягко говоря, шокированные, власти колонии выясняли, с каким сортом «черного мяса» имели дело. Запросили даже Ямайку. Выяснили. По ходу дела долго мурыжили мистера Катера, который не усмотрел. Затем всплыло и «письмо Джемми» (по сей день хранящееся в чарльстонском архиве), после чего досталось на орехи и вице-губернатору – за разгильдяйство с особо тяжкими последствиями. Правда, должность была не выборная, так что отделался почтенный сэр относительно легким испугом – шефы приняли во внимание, что на его месте мог оказаться каждый: кто из нормальных людей принял бы всерьез дурацкие каракули, да еще на мове каких-то латиносов? Натурально, досталось и неграм. С 1740 года обязательное соотношение белых и негров на плантациях было установлено в пропорции не менее, чем один к десяти. Все «свободные черные», хотя ни один из них к бунту отношения не имел, были объявлены «подозрительными». Правила освобождения, до того очень либеральные, ассамблея колонии затруднила до предела, а уже освобожденным чернокожим запретили объединяться в артели, обучаться грамоте и владеть оружием (даже топоры отныне полагалось, нанявшись на работу, брать в аренду у работодателя). Параллельно, зная по опыту, что детишки, рожденные на плантациях и с детства правильно воспитанные, более смиренны, решили делать ставку на разведение домашних рабов, и с этого времени случка чернокожей прислуги была поставлена на конвейер. Что же до плантационной скотинки, то ее в порядке профилактики переписали поголовно, принудительно выкупив у владельцев ненадежных и продав ихна Барбадос. На десять лет был наложен мораторий на закупку рабов вообще. Затем, по истечении срока, посылать за «черным золотом» решено было свои суда, хотя это и . обходилось гораздо дороже. Но самое главное, был наложен и впредь неукоснительно соблюдался запрет на покупку невольников на берегах Конго и у случайных поставщиков. С 1740 года для нужд Южной Каролины и Виргинии их закупали только через Луанду, у крупных оптовых фирм, гарантировавших, что товар «дикий» и поступил на рынок из внутренних областей материка.

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»