Мир реки (5)

Окончание.
Думаю, все, кто хоть сколько-то в курсе, уже догадались, а кто совсем не в теме, тех предупреждаю: начинаются ужастики. Но, справедливости ради, сразу и подчеркну: ничего личного в этих ужастиках искать не следует. Бизнес, только бизнес, и ничего, кроме бизнеса.
Трудовые резервы

Смысл «Свободного Государства», которое Леопольд воспринимал исключительно, как самую большую из своих фирм, заключался в получении дохода при максимальном сокращении расходов. 



Соответственно, расходы и сокращались до нуля, без всяких обещанных на Берлинском конгрессе просвещений и здравоохранений. Кто жил, тот жил, кто помирал, тот помирал, - но претензий к такому положению дел туземцы не предъявляли, ибо так было всегда. Доход же можно было получить от вывоза каучука, меди и так далее, которые, естественно, добывали «свободные граждане». А платить за работу им считалось необходимым как можно меньше, что, в общем, вполне соответствовало нравам времени и в Европе, и в США. 

Как видите, все очень просто и по-деловому. А отсюда и нормы выработки, о которых мы говорили, причем, что интересно, работать на плантациях было необязательно: кто мог заплатить установленные налоги на всё-всё-всё, мог спать спокойно, - иное дело, что денег у аборигенов от века не водилось. Отсюда и специфические, нигде более не встречавшиеся методы разрешения споров между трудом и капиталом, о которых мы еще не говорили, но сейчас поговорим.

Давайте представим себе картину. Создано государство, оно ставит подданным определенные задачи, а подданные просто не понимают, чего от них хотят. Они привыкли платить вождям посильную дань, привыкли работать на их полях, но чтобы горбатиться за еду где-то вдали от дома – такого они себе не представляли, и поэтому их надлежало вразумить. 

А как вразумить, если общество застряло максимум на этапе раннего феодализма? А только теми методами, к которым это общество привыкло. Но белые-то люди от таких методов отвыкли, да и очень мало их было в «Свободном Государстве», и король, человек умный, легко дошел до той элементарной мысли, что дело следует поручить тем, кто к нему привык с детства. То есть, местным. Так в составе «Форс пюблик» появился особый корпус –«дикая милиция», нечто вроде жандармерии с правами налоговой службы, отвечавшая за порядок на плантациях и копях, а также, разумеется, за трудовыми резервами, официально называвшимися просто «рабочими». 

Отмечу: формировалась эта структура из контингентов особых: туда нанимали туземцев из племен, ранее промышлявших работорговлей, дав им право насильно рекрутировать в свои отряды подростков и обучать их искусству выбивать долги. А кроме того, очень поощрялась практика подряда: племенам, известным особо жестокими традициями (особенно ценили каннибалов), давали на прокорм те или иные местности, дабы они следили за стабильной выплатой положенных сумм натурой.

В сущности, отсюда и все дальнейшее, включая знаменитые «корзины отрубленных рук». Вопреки легенде, рубили их вовсе не по указанию бельгийцев (глупо увечить рабочую силу, а власти СГК были прагматичны), и не ради экономии патронов, - это тоже досужие байки. 

Все проще. Отсечение кистей рук детям, как средство наказать мам и пап, издревле практиковалось рядом племен бассейна Конго, как форма наказания за неподчинение властям, так что «дикая милиция» действовала вполне в рамках понятий (кстати, именно поэтому на большинстве тогдашних фотографий азрослых калек так мало, а детей много). Да еще властями выплачивалась награда за каждого убитого «мятежника», а поскольку тело целиком через джунгли не протянешь, в качестве основания для получения премии хватало и руки. Вот и рубили, благо, глупый белый человек разбираться не будет. И наконец, по тамошним поверьям, любой обиженный после смерти мог разыскать обидчика и поквитаться с ним, и поэтому отсекать руки считалось разумным: ведь люди уходили на небеса в том виде, в каком умерли. 

Так что, сами видите, особые изыски диктовались сугубо прагматическими соображениями, и когда позже бельгийские чиновники и военные объясняли, что совершенно ничего такого делать не приказывали, они говорили правду. Просто люди понимали: жизнь такова, какова она есть и больше никакова, и принимали ее, не пытаясь ничего менять, тем паче, что такой стимул позволил всего за 10 лет увеличить поставки каучука в 40, а выработку меди в 19 раз. Да и вообще, если на то пошло, корзинами эти самые копченые руки измерялись относительно недолго: началось после полного замирения племен, а пика достигло в 1901-1903, когда Леопольд взял подряд на снабжение британских войск шинами и требовал гнать вал, - после чего все опять сошло на вменяемый уровень, к единичным случаям.

А так, в общем, все было обыденно. Мужчин поголовно угоняли на (официально) «отработку налога натурой». Женщины и дети на сезон сбора объявлялись «ответственными поручителями», подлежащими, если муж и отец бежал с плантаций, смертной казни (формы и методы, законом не определялись, зависели от фантазии налоговиков). Смерть полагалась и за порчу каучуковых деревьев, и за неподчинение властям (хотя тут могли и смягчиться, отрубив руку), за недостачу сухого каучука сборщиков всего лишь пороли кнутом из кожи бегемота, - и все. А до «замирения», кстати, порядки были даже мягче. Разумеется, по африканским меркам. Но

От нежных европейцев эти подробности, конечно, скрывали, благо, документация была строго засекречена, а «ненужных» иностранцев в «Свободное Государство» просто не пускали. Хотя кое-что все равно проскакивало. Впервые сор из избы вынес некий Джордж Уильямс, чернокожий американец, в свое время, как общественный активист, изрядно подсобивший Леопольду с пиаром, и потому считавшийся «своим». В 1891-м он посетил СГК на предмет посмотреть, нельзя ли основать там «новую Либерию», а посмотрев, написал королю Бельгии большое письмо с подробным кому в Конго жить хорошо. 

Отрубленных рук тогда, правда, еще не было, но и прочего было достаточно, чтобы огорченный афроамериканец взял на себя смелость указать европейскому монарху, что «преступления, совершенные в Конго, совершаются от имени короля и делают его не менее виновным, чем тех, кто эти преступления совершает». Еще одно письмо Уильямс адресовал президенту США — первой страны, признавшей СГК, умоляя разъяснить Леопольду, что к чему, и кстати, по ходу дела впервые в истории использовав формулировку «преступления против человечности». 

Президент Гаррисон адресанта ответом не почтил, король, наоборот, откликнулся, очень тепло и взволнованно, твердо пообещав разобраться, - и на том все утихло. Разве что «золотые перья» ведущих европейских СМИ по заказу короля СГК подробно разъяснили лондонцам, берлинцам и парижанам, какие страшные нравы царят среди «диких народов Конго» и как сложно «доброму месье Леопольду» просвещать дикарей.



Божьим попущением

Тема вновь всплыла спустя почти десять лет, в 1899-м, когда Эдмунд Дин Морелл, очень известный в то время радикал-пацифист, а в обычной жизни высокопоставленный сотрудник транспортной компании, занимавшийся, в частности, перевозками грузов из Конго в Бельгию и обратно, обратил внимание на любопытный нюанс. Согласно накладным, из Африки в Европу стабильно шли всякая полезная продукция (медь, каучук, слоновая кость, соль и так далее), а вот из Бельгии в Конго убывали только военные грузы (оружие, боеприпасы, амуниция), да еще детали к различного вида транспорту и отдельные виды стройматериалов. 

Поразмыслив и перепроверив, м-р Морелл задался резонным вопросом: а что же, собственно, получают производители товаров за свой труд? Бельгийские франки? Допустим. Но если так, что же тогда конголезцы на эти франки приобретают? А если нет, то не попахивает ли дело использованием принудительного труда, то есть, рабством? Поискав материалы на эту тему, любознательный м-р Морелл вышел на забытые публикации Уильямса, а выйдя и выяснив, что тема уже не нова, начал самостоятельное журналистское расследование. Он начал писать письма политикам, известным писателям, журналистам, бизнесменам, сообщая про подозрения насчет «принудительных трудовых лагерей», прося поддержки и посильного финансирования.

Увы, первые ответы были выдержаны в холодно-отстраненных тонах. Вежливые отписки чудику, не более того. А затем вдруг свершилось чудо. Пришло приглашение на рандеву с известнейшим предпринимателем Уильямом Кэдбери, «шоколадным королем Великобритании», сделавшим миллионы на леденцах Halls и шоколадках Picnic и Wispa, и тот, дружески приняв энтузиаста, «от своего и многих влиятельных людей, и от чистого сердца» выразил готовность спонсировать его проект.

В мемуарах м-ра Морелла это событие объясняется «Божьим попущением». Он, в самом деле, думал именно так, не предполагая, насколько все прозаичнее. Просто у м-ра Кэдбери был большущий зуб на короля СГК, отказавшего «королю шоколада» в выгодной концессии, "многим влиятельным людям" не нравилось, что всего через пять лет заканчивается срок свободной торговли а продлевать его Леопольд не намерен, а совсем уж теневым фигурам из высоких кабинетов очень хотелось смягчить впечатление Европы от бурской войны, перенеся внимание общественности на что-то другое . Впрочем, какая разница…

Короче говоря, с этого момента карта попёрла. На адрес Морелла пошли чеки от «благотворителей, слишком скромных, чтобы называть свои имена», перед Мореллом распахнулись двери модных салонов Лондона, его приняли на Даунинг-стрит, с ним изволил коротко поговорить принц Уэльский, но самое главное, к расследованию подключились властители дум, «золотые перья» эпохи, и далеко не только английские. 

На страницах самых авторитетных изданий помимо филиппик самого Морелла, публикуются очерки сэра Артура Конан Дойля, позже вошедшие в книгу «Преступления в Конго», статьи Герберта Уорда и Анатоля Франса, выходит в свет знаменитый памфлет Марка Твена «Монолог короля Леопольда II в защиту его владычества». А еще раньше, когда и известно-то мало что было, сердца почтенной публики порвала в клочья приключенческая повесть «Сердце тьмы» суперпопулярного Джозефа Конрада о путешествии моряка Марлоу в Конго, где он встречается с садистом по фамилии Курц, служащим «Свободного Государства», наводящим ужас на всех, черных и даже белых. Позже именно этот сюжет ляжет в основу культового фильма Копполы «Апокалипсис сейчас», а тогда, по мнению современников, эта небольшая книга сыграла для дальнейшего развития сюжета роль, сравнимую с ролью «Хижины дяди Тома» накануне Гражданской войны в США. 

В конечном итоге, подогреваемая агентами «анонимных благотворителей», публика вздрогнула и потребовала от Кабинета Его Величества принимать меры, и Кабинет, уступая давлению «всего Лондона», инициировал «общественное расследование в связи с участившимися сигналами о нарушении прав человека в СГК», поручив разбираться дипломату Роджеру Кейсменту, такому же идеалисту, как Морелл. К слову, десять лет спустя он будет повешен, как один из лидеров ирландских сепаратистов, но в описываемое время был лояльным и очень уважаемым представителем элиты.

Впускать в страну человека, принципиально не бравшего взяток, король СГК, естественно, не хотел, но и отказать желанию Великобритании не мог, так что, м-р Кейзмент, посетив Конго и опросив десятки свидетелей, вернулся в Лондон с совершенно жутким докладом, подтверждающим многие факты, в которые ранее мало кто верил. 

Например: «Свидетельство ребенка: Мы все побежали в лес — я, мама, бабушка и сестра. Солдаты убили очень много наших. Вдруг они заметили в кустах мамину голову и подбежали к нам, схватили маму, бабушку, сестру и одного чужого ребенка, меньше нас. Все хотели жениться на моей красивой, а потом решили убить ее. Выстрелили ей в живот, она упала, и я заплакал, когда это увидел, — у меня теперь не было ни мамы, ни бабушки. Их убили у меня на глазах». 

Или: «Девушка-туземка сообщает: Солдаты заметили ребенка; ребенок засмеялся, тогда солдат размахнулся и ударил его прикладом, а потом отрубил ему голову. На другой день убили мою сводную сестру, отрубили ей голову, руки и ноги, на которых были браслеты. Потом поймали другую мою сестру и продали ее племени у-у. Теперь она стала рабыней». 

Лично короля, правда, Кейзмент не обвинял, скорее, брал под защиту, указывая, что он из своего Брюсселя может обо всех этих ужасах не знать, но вердикт в отношении местных властей и руководства « Форс пюблик » был однозначен: «Все видят, все знают, но не препятствуют, а возможно, и поощряют из меркантильных побуждений». И только. Сдержанно и аккуратно.

А вот менее щепетильные свидетели, всеми правдами и неправдами побывавшие в Конго, и вовсе рубили правду-матку, не стесняясь в оценках. Так, некий пастор Шепард опубликовал обширный очерк о встрече с вождем племени запо-запов (?!!), взявшим подряд на взимание недоимок, и о груде истерзанных трупов, которые, по словам вождя, его подданные ели, и об отрубленных руках, собранных для отчета бельгийцам.



Европейские ценности

Нельзя исключать, что какие-то «вести с полей» были изрядно раздуты. Срок истечения «льготных лет» приближался, так что заказ на страшилки рос, но, - пусть даже не все «свидетели» были так кристально честны, как Морелл и Кейзмент, - безрукие туземцы, страшные шрамы от плетей из бегемотьей кожи и прочий ужас были фактом, беспристрастно запечатленным только-только изобретенными камерами «Kodak». Появляясь на страницах американских и европейских иллюстрированных журналов, они нагнетали обстановку ежедневно, и в конце концов, жалеть "конголезских бедняжек" стало признаком хорошего тона и в светских салонах, и в пабах Ист-Энда.

В такой вот обстановке м-р Морелл, уже номинированный на Нобелевскую премию, и м-р Кейзмент (вернее, уже «сэр»), создают в 1904-м «Общество по проведению реформ в Конго», отделения которого появляются везде, вплоть до Японии, Турции, Персии и России, а сам Молрелл посещает крупнейшие города мира с выступлениями и призывами к «мировой общественности». И в итоге, Великобритания требует пересмотреть решения Берлинской конференции, а бельгийские социалисты инициируют появление независимой комиссии по расследованию ситуации в Конго. 

Бороться с таким накатом Леопольд, превращаемый СМИ в «воплощение зла на Земле», не мог. Хотя бился упорно и денег не жалел. Добиваясь изменения общественных настроений, он подарил Парижу станцию метро, вложил огромные деньги в бельгийскую благотворительность, электрифицировал целый район Лондона. А в ответ на критические статьи обильно публиковалась апологетика, авторы которой, не отрицая фактов (как отрицать, если фотографии налицо?), привычно подавали их, как «присущие дикарям обычаи», с которыми «борется благородный король». 

Учитывая обстоятельства, были даже рассекречены кое-какие нормативные акты, и все желающие смогли узнать, что СГК не диктатура какая-то, а правовое государство, где каждый гражданин, считавший себя обиженным, - вплоть до пигмеев, - имел полное право подать на "дикую милицию" в суд и добиться справедливости, вплоть до отмены смертного приговора. Для этого следовало всего-навсего купить билет на поезд, поехать в Леопольдвиль, нанять адвоката и оплатить судебные пошлины, - и обо всем этом граждан, даже живущих в самой глухомани, подробно информировали на простом, всем аборигенам понятном французском языке.

А в качестве орудия главного калибра, почти со смертного одна протянул руку старому партнеру легендарный Генри Стэнли, кумир двух поколений, клятвенно заверяя многочисленных фанатов в том, что «дикость племен бассейна Конго неоспорима, огульное истребление ими друг друга, каннибализм – часть их жизни. Свободное Государство не может в один миг все это исправить, даже самыми жесткими методами, кроме которых они ничего не понимают». В конце статьи, вброшенной в 1906-м, уже после смерти Стенли, великий землепроходец назвал Леопольда своим другом, призвав «всех, кто верит мне, не верить клевете».

Это был хороший ход, но как раз в это время король, себе на беду, поймав на попиле фондов, уволил барона Людвига фон Штойбе, руководителя своей пиар-кампании, и обиженный немец слил в прессу свою переписку с Леопольдом, включая расписки звезд прессы и отчеты о проплате джинсы в газетах, после чего никаких вариантов уже не было.

С этого момента в глазах всего мира Леопольд, за 20 лет угробивший (по подсчетам британских и германских демографов) примерно половину из примерно 20 миллионов конголезцев окончательно превратился в бармалея. Коллеги и родственники объявили его нерукопожатным, социалисты поговаривали о республике или, как минимум, отречении, дело запахло серьезным политическим кризисом в самом Брюсселе, и правительству Бельгии, потрясений не желавшему, пришлось что-то решать. 

Благо, король, которого все достало, - денег было более чем, а годы и молодая любовница брали свое, - предложил хороший вариант: передать личное государство непосредственно Бельгии, как доходную, под ключ, и колонию. Естественно, очень не даром. И заломил столько, что торговались более двух лет, аж до 1908-го, когда наконец ударили по рукам. 

Но перед тем, как передать права собственности покупателю, король «Свободного Государства» со свойственной ему предусмотрительностью принял меры для полного сокрытия всего, что могло бы служить документальным (брань на вороту не виснет) компроматом. И так обстоятельно решил этот вопрос, что любая бумажка их обширных государственных архивов СГК, а также некоммерческих организаций, ООО и ЗАО, подконтрольных ему, сегодня для историков на вес золота, как раритет. 

А когда все кончилось, правительство Бельгии уладило вопрос о концессиях, продлило режим беспошлинной торговли еще на 20 лет, и все стало тихо. Что бы ни творилось в колонии Конго, отныне по умолчанию считалось приемлемым, да, в общем, по сравнению с эпохой «свободы», скорее всего, не только считалось. Хотя как сказать.

Самым ярким лакмусом происходящего стала метаморфоза Касонго Ньембо, того самого марионеточного мулохве остатков Уруа. Много лет он был идеально послушен, выполнял всё, ни на что не претендовал и ничем не возмущался. За что и жил спокойно, даже в почете. Но в 1906-м что-то внутри порвалось даже у этой плюшевой куклы. Или, тоже может быть, уровень озверения подданных дошел до того, что стало элементарно страшно. 

Как бы то ни было, лидер балуба впервые осмелился подать голос. Он прогнал из резиденции бельгийских чиновников, приказал открыть огонь по явившимся карателям из «дикой полиции», лично съездил на разговор к суперинтенданту провинции, - а вернувшись, призвал к сопротивлению и ушел в «зеленку», где уже действовали стихийные мятежники, незадолго до того называемые им «разбойниками». Конечно, до батетела, профессиональных псов войны, восставшим крестьянам было далеко, да и с вооружением не ладилось, но присутствие «священного вождя» придало мелкому эксцессу импульс. 

Беспорядки начались по всей Катанге, срывая все планы по эксплуатации «геологической сенсации», и затянулись на целых 10 лет. Лишь в 1916-м, когда СГК уже не было и Конго официально числилось колонией Бельгии, «сошедший с ума» (так писали о нем в бельгийских газетах) старый мулохве был, наконец, пойман и выслан из страны. Могли бы и расстрелять, но решили не подливать масла в огонь, - зато остатки империи Уруа разделили. Две трети страны отдали в распоряжение колониальной администрации, крохотный удел на севере получил Илунга Кумвимбо, сын изгнанника, готовый быть хоть ковриком, а владение чуть побольше, на юге, - старик Кабонго, когда-то упорный боец, решивший, в конце концов, что плетью обуха не перешибешь. 

Подробностей о событиях тех лет не сохранилось, но в «Годовом отчете» за 1918-й сказано достаточно откровенно: «Память о полицейских операциях, которые привели к аресту Касонго-Ньембо, еще не исчезла», и учитывая, что в подавлении бунта участвовала «дикая милиция», выводы делать можно. Но, что интересно, официальная позиция Бельгии по сей день сводится к тому, что «черные сами себя убивали», и монумент в честь Леопольда II «От благодарного конголезского народа за освобождение от арабских работорговцев» стоит, как стоял, - хотя с 2004 (кто-то постарался) и с отпиленной рукой…

Tags:


Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»