Красное и черное (5)

Лишние люди

Калахари означала смерть. Это понимали все, и остатки отрядов гереро вместе с семьями и стадами пытались прорваться на север, в сторону вельда Киоко, где были вода и трава, в надежде перебраться оттуда в британский Бечуаналенд, власти которого еще до сражения обещали им убежище, но тщетно.
Шуцгруппе, посланные фон Тротта на перехват, пресекали попытки прорыва пулеметным огнем, отказываясь брать в плен тех, кто готов был сложить оружие, - так что «черным» не оставалось ничего иного, нежели отступать туда, куда заставляли их уходить немцы. Примерно к 20 августа гереро были загнаны на край пустыни, затем постепенно оттеснены от последних источников, и фон Тротта установил кордон в 250 километров вдоль границы Омахеке, приказав стрелять во все, «что движется, будь оно о двух ногах или о четырех», а 2 октября 1904 командующий подписал обращение к побежденным: «Знайте, что гереро не считаются более поданными Рейха. Они убивали, грабили, мучили пленных, а теперь из трусости передумали воевать. Теперь у них нет никаких прав. Все гереро должны покинуть страну, а всех несогласных я заставлю уйти с помощью пушек. Отныне в пределах немецких границ каждый гереро с оружием или без него, со скотом или без него, будет застрелен. Я не принимаю больше женщин и детей, они не должны больше выходить из пустыни; вышедшие будут застрелены. Однако каждый, кто приведет к моим постам кого-то из вождей, получит прощение и тысячу марок; кто приведет Самуэля Магареро, получит 5 тысяч марок. Таковы мои слова к народу гереро. Лотар фон Тротта».



Это был приговор всему народу. «Возмездие наконец свершилось. Гереро перестали существовать как самостоятельное племя», - сообщил фон Тротта в Берлин, и все попытки со стороны гереро начать мирные переговоры военные игнорировали. А то и хуже. Скажем, 11 ноября лидеры готовых капитулировать на любых условиях гереро, - семь вождей и примерно шесть десятков воинов, - были («в знак милости») приглашены в поселок Окомбахе для переговоров, и там, без всяких переговоров, арестованы, повешены и расстреляны. Такие методы возмутили даже губернатора, но Берлин, получив его отчет, поддержал фон Тротту, а Лейтвейна из Юго-Западной Африки, как «пытающего опорочить храброго германского воина». Позже, когда в Берлине начался скандал (об этом чуть ниже), сам фон Тротта пояснил свои действия в газете «Берлинер нойестен нахрихтен» следующим образом: «Я стоял перед выбором… Если бы я поддался чувствам и допустил женщин гереро к источникам, мне угрожала бы опасность пережить в Африке катастрофу, равную Березине», - и германская общественность приняла эти объяснения; разве что Август Бебель, полемизируя с консерваторами в рейхстаге, охарактеризовал статью фон Тротта, как «оправдания мясника».

Впрочем, мнение лояльной оппозиции не имело никакого значения. Большинству граждан Рейха как раз понравилось. Например, некто  Юлиус Шарлах, известный юрист и политик из Гамбурга, причастный к торговле с Намибией, отлив в бронзе классическое: «Колонизация, и это доказано историей всех колоний, означает , не приближение коренных жителей к цивилизации, а подавление их и в конечном счете уничтожение.. Этот, в общем-то, грустный факт должен рассматриваться как историческая необходимость». Так и рассматривали. И...

И вдохновленный генерал, отбросив политес, заговорил совершенно откровенно.Открыто назвав Лейтвейна "размазней, молящейся на всякие там соглашения", он заявил: "Я совсем другого мнения. Такой народ, как этот, должен быть полностью уничтожен. Они все подохнут в пустыне Омахеке. Это восстание есть начало расовой борьбы" и обратился к кайзеру с просьбой дать полномочия для доведения дела до логического конца: «Ваше Величество, террористические меры по отношению к каждому гереро, который может появиться в поле зрения патруля, должны соблюдаться и впредь. Нация, враждебная немецкой, должна быть уничтожена с корнем».

В принципе, Вильгельм II ничего против не имел. Наоборот, был за и резко осекал «сентиментальных слюнтяев». Как пишет в мемуарах тогдашний канцлер херр Бюлов, «Я заявил, что никогда не дал бы своего согласия на этот образ действий. Император сначала вытаращил глаза, а потом пришел в раздражение. Мое указание на то, что мы христиане, встретило с его стороны возражение, что христианские заповеди не относятся к язычникам и дикарям».

Но в дело вмешалась большая политика. Тему «германских зверств в Африке» начала раскручивать британская пресса, ссылавшаяся на очевидцев трагедии (тех самых «путешественников», о которых мы уже знаем). Англичане, всего три года назад теми же методами расправлявшиеся с бурами (между прочим, белыми), вовсю клеймили «бесчеловечных немцев», французские СМИ, ненавидевшие Рейх, подхватив тему, додумывали жуткие детали, русская пресса, как всегда, жалела униженных и оскорбленных, все это действовало на нервы чистой публике, рейхсканцлер настаивал на "гуманности", аргументируя свое мнение вполне реально,  - "Полное уничтожение мятежного коренного населения создаст трудности для дальнейшего развития колонии,  ибо в земледелии и скотоводстве аборигены незаменимы", -  и в итоге кайзер слегка попятился.

Для начала генералу фон Тротта, получившему за успешную кампанию высшие ордена Рейха, было отказано в  Высочайшей аудиенции, - что тут же пропиарили СМИ, - а затем, в декабре 1904 в Виндхук ушла телеграмма с повелением всех, кто сдастся в плен в течение месяца, не убивать, а расселять в специальных лагерях, типа испанских на Кубе в 1898-м и британских в Южной Африке во время войны с бурами, снабдив "мелким скотрм для содержания семей, если таковые еще имеются". Для бедолаг, жавшихся близ границы, это был шанс, но тем, кто ушел в «мертвые земли» и даже теоретически не мог узнать новости о «в течение месяца», оставалось только умереть или попробовать выбраться, минуя немецкие заслоны.



Старый конь и его борозда

Об этой трагедии мало кто знает. Не то, чтобы не пишут совсем, но как-то не на слуху. А между тем, оно впечатляет: из 80 с лишним тысяч гереро к концу года осталось в живых не более 15 тысяч, и война забрала всего 2-3 тысячи жизней; все остальное съела Калахари. Порядка 7-8 тысяч сдались и оказались в лагерях, а у остальных было три пути. Самый короткий и страшный, - на восток, к англичанам (туда, в конце концов, добрались и получили землю под поселение около тысячи «черных» во главе с омахуной); более длинный - на север, в страну овамбо (судьба 2-3 тысяч, добравшихся туда, сложилась наиболее удачно); и наконец, назад, на родину, не сдаваясь врагу. Эти, ставшие известными как «полевые гереро», пробирались через кордон мелкими группами, укрываясь в самых гиблых уголках, из отлавливали и отстреливали, но где-то двум или трем тысячам все же удалось просочится на юг, в страну «красных людей», где старые враги приняли их дружески, а те, кто желал отомстить немцам, получили такую возможность, потому что как раз в это время война вспыхнула с новой силой. Хотя, на первый взгляд, логики в этом не было. Как мы уже знаем, «красные» не поддержали «черных» даже на пике успехов. Не столько даже из-за старой вражды, - она уже стихла, - сколько из-за разницы статусов. Если для гереро колонисты были проблемой, то края нама белых не очень интересовали: железная дорога там не планировалась, земли были значительно хуже, чем на севере, да к тому же упрямые и воинственные «красные» в работники не годились.

Так что, даже если бы письма Самуэля накануне восстания дошли до Хендрика, едва ли он в январе выступил бы против немцев. Несмотря на все обиды, которых было много, - и попытки разоружения, и расстрелы непослушных, и реквизиции скота, - старый витбой сохранял верность договору, и даже послал 100 всадников в помощь фон Тротта. И когда в августе на юге начал атаковать немецкие посты Якоб Маренга, - о котором разговор впереди, - старик тоже остался в стороне, не желая слушать мятежные речи. Однако после Ватерберга все изменилось. Как считается, поводом к этому стали доклады 19 воинов, дезертировавших из войск фон Тротта после Ватерберга, о жестокости немцев и об их презрении к нама, но повод поводом, а все было куда серьезнее. 1 октября Хендрик разослал капитанам нама письмо, призывая к восстанию: «Сыновья мои, все вы знаете, что я целых десять лет жил, подчиняясь немецкому закону, как и все мы, в надежде что Бог-Отец сам положит предел бедам нашего мира. Я переносил все смиренно, я вынес все, что угнетало мое сердце, ибо я ждал Господнего знака. Знака нет, но я больше не намерен ждать. Я написал письмо главному капитану немцев, сообщив ему, что на моей шляпе белое перо - знак войны. Отныне я не намерен подчиняться немцам…. Главное состоит вот в чем: я дошел до точки». И причину этого «дошел до точки» капитан витбоев тоже разъяснил сам, в письме Теодору Лейтвейну, которого всегда уважал, от 14 ноября, когда война уже шла вовсю: «Дорогой друг, я не принимаю ваши упреки. Десять лет я подчинялся вашим законам… Но я боюсь Господа нашего. Души всех африканцев и их вождей, загубленные за эти десять лет безвинно, не в сражениях, а в мирное время, вопреки договорам, обвиняют меня, который не помог им, и я боюсь Господнего суда».

Согласитесь, сильно и предельно честно. Правда, на призыв отозвались далеко не все «младшие капитаны», - судьба гереро напугала напугала многих, - но все равно, на его зов около 1600 всадников, что по меркам тех мест было очень серьезно, причем почти триста (неслыханное дело!) вопреки приказу своих капитанов, и в первые дни октября, когда гереро уже умирали в Омахехе, войско «красных» встало на тропу войны. Сходу были уничтожены несколько ферм и убито более сорока поселенцев, однако целью нама было не убивать: женщин и детей они не трогали, отсылая под конвоем к немцам, а всем колонистам после первых убийств предоставили выбор – погибнуть или уйти, гарантировав всем, кто уйдет, полную безопасность в дороге. И следует заметить, известие о восстании, - учитывая репутацию нама и лично Хендрика, - серьезно встревожило фон Тротта, справедливо полагавшего, что справиться с «красными» будет куда сложнее, чем с «черными». Приказав разоружить и выслать за море, в Того, восемьдесят человек, сражавшихся против гереро в рядах немцев, генерал спешно направил в Берлин просьбу о подкреплении «не менее 4 тысяч хороших солдат», и просьба эта была Берлином выполнена: уже в конце 1904 прибыли первые подразделения, затем, в январе 1905 – еще (в целом, 3200 солдат и офицеров), а далее количество экспедиционных войск дошло до 15 тысяч.



Пост сдал...

И – не помогло. В отличие от гереро, «красные» не любили генеральных сражений. Они действовали малыми отрядами, по принципу «кусай и беги», а немцы не умели с этим бороться. Они могли выиграть сколько-то правильное сражение, как при Аубе в январе 1905 года, где на стороне нама сражались несколько сотен «черных», могли нанести «красным» ущерб, атаковав внезапно, как случилось в том же январе у Коэса, могли разорять поселки, как разорили ставку Хендрика в Ричмонде, но и все. Из почти трехсот столкновений, имевших место за полтора года, в пользу карателей завершилась едва ли дюжина, но как правило, успех оставался за африканцами, которые, ко всему прочему, почти не несли потерь. А если ситуация вдруг становилась реально опасной, нама просто исчезали, растворялись в воздухе, - как в конце января, - и разыскать их след не было никакой возможности даже с опытными проводниками, тем паче, что в проводники, опасаясь шутить с Хендриком, мало кто рвался. Фон Тротта оставалось только рассылать воззвания, по форме угрожающие, но по сути свидетельствующие об отчаянии: «Восставшим готтентотам. Тем, кто сдался добровольно, будет дарована жизнь; лишь те, кто убивал белых или приказал убивать белых, поплатятся жизнью. С теми, кто не подчинится, случиться то же, что и с гереро, в своем ослеплении решившими, что могут вести успешную войну с могущественным кайзером и великим германским народом… Но даже те, кто убивал белых, могут получить прощение за выдачу живыми или мертвыми главарей бунта, а сверх прощения назначало следующие премии: голова Хендрика стоит 5000 марок, прочих - по 1000 марок за каждую».

И – вновь не помогло. В июле, когда в Виндхуке решили, что Хендрик таки сгинул, Хендрик объявился вновь. Как выяснилось, он с отрядом все это время отсиживался в Калахари, где выжить вообще-то считалось невозможным, но ни он сам, ни его воины не утратили ни сил, ни задора. Налеты на блокпосты, фермы и конвои начались снова, попытки пресечь вновь вылились в гробы, а на попытку фон Тротта предложить амнистию в обмен на прекращение рейдов, старик ответил категорическим отказом - в своем стиле: «Нам с Вами друг друга не понять. Я один и надо мною нет никого, а Вы всего лишь исполняете чей-то приказ. Предлагаемый Вами мир означает смерть мою собственную, что не так страшно, и смерть моего народа, чего я не могу допустить. Мне это известно слишком хорошо, ведь я долгие годы нашего мира был рядом с немцами, смотрел, думал, и убедился в том, что мир по-немецки не означает для нас ничего, кроме гибели. Вы знаете меня, а я горьким опытом жизни узнал вас. На том, капитан Лотар, завершаю. Капитан Хендрик».

Ну и… Все пошло по новому кругу. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. В Виндхуке считали потери и бесились, в Берлине считали затраты и бесились еще больше, а Хендрик привычно возникал ниоткуда, жег, разрушал, убивал и пропадал снова. Репрессии не помогали, хотя и были свирепы: нама, хоть как-то заподозренных в причастности к восстанию, свозили на Акулий остров в бухте Людерица, где они умирали от холода, голода и сырости так быстро, что сдали нервы даже у полковника Эшторфа, начальника лагеря, в апреле 1907 года  направивившего в Берлин письменный протест: «С сентября 1906 года по сегодняшний день из 1795 аборигенов умерло 1032. За такие злодеяния я не хочу нести ответственности». И несмотря на это, война продолжалась аж до 29 октября, когда в ходе рутинной, очень успешно начавшейся операции близ местечка Фальграс (всего-то обычный налет на очередной конвой) старик был ранен шальной пулей и вскоре, 3 ноября, скончался от заражения крови. И это стало поворотным моментом в восстании нама. Лишившись лидера, обладавшего харизмой и непререкаемым авторитетом, многие усомнились, стоит ли продолжать, а наследник покойного капитана, старший его сын Исаак, не обладал ни волей, ни опытом, ни репутацией отца и не умел удержать в узде командиров. Очень скоро начался раскол, часть воинов решила пойти на сепаратный мир с немцами, и фон Тротта, уставший от неудач и финансовых претензий (расходы на войну достигли 400 миллионов золотых марок), а к тому же,  будучи в курсе, что его вот-вот отзовут «за излишнюю жестокость», дал согласие.

В декабре 1905 года , Берлин и подведомственное население были официально уведомлены об окончании войны. В прессе опубликовали цифры потерь – 1447 человек (в том числе 125 гражданских лиц, включая 5 женщин) плюс 76 пропавших без вести.Теперь Лотар фон Тротта, мог, наконец, покинуть опостылевшую Африку красиво, победителем, что и не преминул сделать, напоследок обратившись к солдатам с прощальным приказом: «Воины! Полтора года мы вместе воевали, голодали, страдали от жажды… Теперь я уезжаю, но каждый из вас навеки останется в моем сердце, и все мы знаем, что война все еще не кончена. Так вперед же! Вперед, словно мы по-прежнему вместе! Седлайте усталых коней! Выполняйте неустанно свой долг, невзирая на собственные жизни. Только как можно довести эту войну до конца!». И он был прав. Официально завершенная война продолжалась, - но это была уже совсем другая война.

Окончание следует.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»