Ивановы годы (6)

Традиционное предуведомление.

А.

Я не пишу ни историю (хотя бы краткую) Ивана Грозного, ни даже историю Опричинины. Моя задача - писать правду. В частности, сейчас, как можно более кратко и логично изложить события, связанные с Большим Террором XVI века, чтобы любому вменяемому человеку стало ясно, как и что. В идеале, конечно, пишу для молодежи (а в самом идеале, мечтаю об учебнике), но, думаю, старшему поколению тоже не помешает кое-что освежить в памяти. И вот по этой причине, к сожалению, лишен возможности останавливаться на всех загадках царствования Ивана и оттирать всю грязь, которую на него налили. А поскольку дело это полагаю и важным, и нужным, предлагаю, - в параллель с моими очерками, - ознакомиться с трудами уважаемого matveychev-oleg, вскрывающего подноготную лжи о якобы "убийстве" Иваном сына, и уважаемого trujillo-molina, очень кратко, но умно толкующего причины Ливонской войны.


Б.

Некоему уважаемому френду, постоянно нажимающему на то, что только в "ужасной Росии" и только "безумец Иван" мог устраивать казни "без суда", а уж тем паче "собственноручно убивать неугодных", в цивилизованной же Европе этого быть не могло, потому что не могло, хотел бы сообщить следующее:

  • во-первых, начиная с 1547 года именно воля венчанного царя была на Руси источником высшего права, приоритетного по отношению к праву традиционному, а соответственно, казнь Репнина, пусть и помимо Думы, совершилась вполне законно;
  • во-вторых, все действия Ивана, начиная с момент учреждения Опричнины, дополнительно легитимизировались волей Земли, вотировавшей царю абсолютные полномочия;
  • и в-третьих, вполне могло. Стефан VII Томша, например, лично забил дубиной Якоба Ераклида, и всеми был понят правильно. А если Балканы для уважаемого френда не показатель, то Яков II Стюарт лично зарезал Черного Дугласа, и никто ему слова худого не сказал. А если уважаемому френду и Шотландия не в пример, то напомню о Карле IX, мило отстреливавших подданных из окна. Никто ведь его не заставлял, просто захотелось. Да и Али Насер Мухаммед в январе 1985 года прекрасно расстрелял собственный кабинет министров своими руками, - и не надо говорить, что арабский Восток не Европа; очень даже Европа, но как раз времен Ивана...


Вполне вероятно, этим следовало завершить предыдущий очерк, но пойдет и начать с этого очередной: подозрения в отношении Пимена, заставившие Ивана задуматься о возвращении в Москву Филиппа, возникли не с бухты-барахты. И дело было не только в интригах негодяев против праведника, но в том, что аккурат осенью 1569 года неким Петром Ивановичем Волынцем, царю был через Малюту подан донос о существовании большого, очень разветвленного заговора. Вкратце: якобы один из поваров Ивана подкуплен и готов отравить царя в момент, когда Владимир Старицкий, командовавший в тот момент одной из армий на юге, будет возвращаться из похода. Далее все как положено: войско берет под контроль столицу, уничтожает опричную гвардию и устраняет наследника. Что самое страшное, прозвучали имена влиятельных людей из аппарата Москвы, в том числе, и опричного, а также информация о соучастии в заговоре практически всей новгородской элиты и связи заговорщиков с Литвой, которая, в случае успеха, получала бы за поддержку Псков и Новгород (грамота о чем уже подписана, а «список» её спрятан «за образами» в Софийском соборе).


Данный заговор сторонники «официальной версии» из поколения в поколение стремятся изобразить выдумкой, провокацией Ивана. Даже на уровне терминологии: так, Карамзин Карамзин, явно желая принизить значение этого факта, упорно, хотя и непонятно, на каких основаниях, именует доносчика, довольно зажиточного новгородского помещика, вхожего в терем Старицких, «бродягой». Типа, что подставное лицо, и донос могли сочинить на Государевом дворе, а «список» (копию) договора подбросить. И вообще, мол, никакой идиот не станет прятать компромат «за образами». А главное, упирают на то, что никаких документов не сохранилось. Что есть чистая правда. Материалы сыска, как и весь архив Ивана (вспомните протоколы Собора, устранившего Филиппа), «пропали». Но все-таки сохранилась Переписная книга Посольского приказа, четко указывающая на существование «Статейного списка из сыскного изменного дела». То есть, дело было и кому-то очень понадобилось его изъять. А кроме того, первая же ниточка, потянутая следователями, - напоминает Алексей Шарымов, - подтвердила, что нет дыма без огня. Боярин Василий Данилов, один из видных лидеров Земщины, глава Пушкарского приказа, - то есть, шеф российской оборонки, - на перекрестном допросе показал, что да, в самом деле, было намерение «Новгород и Псков отдати литовскому королю, а царя и великого князя Ивана Васильевича хотели злым умышленьем извести».


То есть, не зря Казимеж Валишевский отмечает, что сам по себе «Петр Волынец хотя и не заслуживал доверия, но случаи прежних времен придавали его доносу некоторое значение». Тем паче, что показания Данилова заставили вспомнить январские события, когда литовцам без боя сдался Изборск, новгородский «пригород», считавшийся одной из самых сильных пограничных крепостей России. Тогда, по итогам расследования особых репрессий не было, но все же из Пскова выселили вглубь России 500, а из Новгорода 15 знатных семей, считавшихся не очень благонадежными или состоявших в родстве-свойстве с изборскими «сдатчиками». А вот в октябре на ситуацию посмотрели иными глазами, - и коль скоро так, начинают играть и мелкие нюансы.


И что ориентация новгородских элит на Запад, как и ненадежность Старицких (три заговора уже вполне тенденция) никогда не была секретом.

И что «за образами» - вовсе не идиотизм, а очень даже там, где надо, поскольку именно за иконостасом, куда абы кто, убоявшись гнева Божьего и стражи, не полезет, да и не сможет, надежнее всего устраивать тайник.

И недавнее слияние Польши и Литвы в Речь Посполиту, то есть, многократное усиление главного противника на всех фронтах, включая разведку и дипломатию.

И наконец, тот факт, что ровно за год до сюжета, в сентябре 1568 года, родными братьями (не без участия Польши, желавшей прекратить войну со шведами) был свергнут и заточен надежный союзник России, Эрик XIV Ваза.

В таком раскладе совсем по-новому, - не как проявление мании преследования, - воспринимаются и знаменитое (на 100% подлинное) обращение Ивана к к Елизавете Тюдор запросом о возможности получения политического убежища, и предельно жесткая оперативность его действий.


Прежде всего, уже в конце сентября царь ставит точку на затянувшемся трагифарсе со со Старицкими. Владимира Андреевича спешно отозвали с юга, из действующей армии и… А вот что «и», вопрос. Ни допросов, ни пыток и ничего в этом роде. Традиционно считается, что царь даже встретиться не пожелал, а послал к кузену Малюту с Грязным, на тот момент опричных видных, но не из высшего эшелона, которые князя и «опоили» (заставили принять яд), затем расстреляв всю семью покойного. Но это, скажем так, «усредненный» вариант. Вообще-то версий тьма. По Таубе и Крузе была вырезана (не отравлена) вся княжеская семья, естественно, под зычный хохот Ивана. Карамзин ограничивается двумя сыновьями и женой, а дочерей щадит. Кобрин, напротив, вместе с князем «травит» только его жену и дочь. А Костомаров, гуманист, вообще ограничивает полет фантазии двумя жертвами: князем и его супругой.


Совершенно аналогичная картина с устраненной тогда же вдовствующей княгиней Ефросиньей, уже несколько лет, как монахиней. Если верить Кобрину, «черную вдову» удушили дымом в судной избе, а если верить Зимину, то удушили дымом в ладье, плывущей по Шексне (по-моему, полный абсурд). Что, кстати, сообразил и Карамзин, твердо заявляющий, что дымом никого не душили, а просто утопили (почему-то вместе с Александрой, невесткой царя, о чем нигде никаких намеков нет), и эту версию подхватывает тот же Кобрин, который, правда, не мелочась, пишет о дюжине утопленных вместе с княгиней (зачем?) монахинь. Причем, данного автора совершенно не интересует, что на той же странице у него же писано про удушение дымом: он даже не сравнивает версии, а сообщает обе, как достоверное.


В общем, никто ничего не знает, но волю фантазии дают все. Настолько, что, - парадокс! – в данном случае достовернее всех выглядит сдержанная, без красочных деталей, - еще один парадокс! – версия Курбского: утопили, и ша. Как бы то ни было, наверняка можно сказать одно: осенью 1569 года Иван окончательно решил «старицкий вопрос». А уж был ли Владимир Андреевич «задушен, обезглавлен или отравлен ядом», то, - прав Валишевский, - «неизвестно, свидетельства не согласуются».


Учитывая разноголосицу, пожалуй, рискну довериться Горсею, редкостному вруну при передаче слухов о том, чего сам не видел, но сухо-корректному, когда речь заходит о том, чем был свидетелем. Он, вхожий в семью Старицких и до её разгрома, и после, крайне аккуратно сообщает, что князь все-таки повидался с царем и ушел, а на следующий день его уже хоронили. То есть, либо таки угостили отравой, либо отравился сам (что вряд ли, поскольку самоубийство грех, а князя к тому же хоронили с почестями, но, с другой стороны, и исключать нельзя, а пышные похороны Иван мог устроить и для того, чтобы не порочить память кузена).


При этом об убиении чад и домочадцев – ни слова. Горсей крутился при дворе, и не, видимо, не позволил себе заживо хоронить людей, с которыми ежедневно здоровался. Ведь не секрет же: единственный сын князя Владимира, Василий, в 1573-м получил обратно отцовский удел (будь он мертв, сие вряд ли бы могло случиться), а дочь Старицкого, Мария, спустя несколько месяцев после смерти отца и бабки, как известно, вышла замуж за герцога Магнуса, «короля Ливонии». Да младшая ее сестра тоже была жива, скончавшись уже при Годунове.


То есть, семью, скорее всего, не тронули. Хотя, - могу допустить, - не исключено, что вместе с князем все же устранили его вторую супругу, кузину Курбского, и если так, то причина ясна. А подводя черту, отмечу одно. Иван, - надеюсь, вы уже обратили внимание, - «очень долго карал невинных; а виновный, действительно виновный, стоял перед тираном: тот, кто в противность закону хотел быть на троне, не слушался болящего царя, радовался мыслию об его скорой смерти, подкупал вельмож и воинов на измену -князь Владимир Андреевич». Это говорит никто иной, как Карамзин, и у меня на сей раз нет оснований не согласиться.


И наконец, поход на Новгород.


Тот самый, давший едва ли не главный массив поводов любителям похныкать о «тиране, самодуре, психопате и деспоте». В декабре 1569 года Иван выступает на север, подняв по тревоге весь опричный корпус. Но и только. А это само по себе кое о чем говорит. Потому что ни о каких традиционно поминаемых «15 тысячах» сабель речи быть не может: беллетристика беллетристикой, но документы свидетельствуют, что общий людской потенциал Опричнины не превышал 6000 человек, причем в царской гвардии числилось пять сотен, а исполчив всех, можно было получить еще максимум тысячу. То есть, максимум 1500 (с чем вполне согласен и Валишевский, полагающий, что эта цифра выросла вдесятеро исключительно по принципу "слухами земля полнится"). Иными словами, на второй по величине (до 30 тысяч населения) русский город Иван шел с силами, ничего не способными сделать, если очень сложный город решит сопротивляться, и следовательно, зная, что городские низы (как и ранее случалось) не поддержат элиту и ее планы. Настроен царь, учитывая все, что уже случилось, был крайне решительно, и сюжет с Филиппом, повидаться с которым ему так и не удалось, едва ли изменил его позицию в сторону гуманизма и толерантности.


И тем не менее.


Уже не раз сказано, - а я всего лишь повторяю, - что источники, из которых хулители Ивана черпают «неопровержимые доказательства», мягко говоря, далеки от объективности. Да, в общем, и от фактов. Курбский знал о событиях только по слухам и раздувал стократно. Таубе и Крузе во время «погрома» находились далеко от места событий, аж на Волге, так что, если что-то и знали, то с чужих слов, а кроме того, вся писанина их подчинена единственной цели: доказать иноземным дворам, что Россия уничтожена, обескровлена и беззащитна перед европейской интервенцией. Якоб Ульфельт, побывавший в России много позже, честно признается, что «сам во все это не верит, но не может не передать сведения, услышанные там от жителей». А что касается основного, решительно всеми используемого источника, - «Повести о разгроме Новгорода Иваном Грозным», - так она, и это признано всеми исследователями, писана уцелевшими представителями «допогромной» элиты, для которых «весь Новгород» означало исключительно «высшее общество», а к тому же еще многажды редактировалась в сугубо «обвинительном» ключе, с добавлением «солененького».


Отсюда и дичь.

И массовые утопления с доставкой приговоренных к мосту «за четверть пути от Городища», притом что топить было как раз в новгородских традициях (москвичи все больше рубили).

И странное плавание на лодках в январе, когда Волхов покрыт толстым слоем льда, заставляющее современных исследователей страдать («лед, очевидно, пришлось специально разбивать», гы...).

И вода, которая, вытесненная горами и горами трупов, «разлилась» (в январе, ага) «по зеленеющим лугам и плодородным полям».

И «знаменитай река Волга, запруженная мертвыми телами так, что окрасилась кровью и остановилась у мостов».

И много чего еще, резко противоречащего показаниям Генриха Штадена, единственного очевидца:

«Целых шесть недель… длились ужас и несчастье в этом городе! Все лавки и палатки, в которых можно было предполагать [наличность] денег или товару, были опечатаны. Великий князь неизменно каждый день лично бывал в застенке (Peinhofe oder Haus). Ни в городе, ни в монастырях ничего не должно было оставаться; все, что воинские люди не могли увезти с собой, то кидалось в воду или сжигалось. Если кто-нибудь из земских пытался вытащить что-либо из воды, того вешали. Затем были казнены все пленные иноземцы; большую часть их составляли поляки с их женами и детьми и те из русских, которые поженились на чужой стороне. Были снесены все высокие постройки; было иссечено все красивое: ворота, лестницы, окна. Опричники увели также несколько тысяч посадских девушек. Некоторые из земских переодевались опричниками и причиняли великий вред и озорство; таких выслеживали и убивал».


То есть, что имеем?


По свидетельству единственного очевидца и участника,

- Иван лично руководит следствием (естественно).

- Осуществляются конфискации имущества монастырей и элиты (естественно).

- Разрушаются высокие здания, посечено «все красивое», то есть, сносятся с лица земли терема заговорщиков (мера, нередко применяемая и в наше время).

- Насилуют девушек из «крамольных семей» (по меркам нашего времени, омерзительно, а по тем временам естественно).

- Убивают пленных иноземцев, в основном, поляков, а также членов их семей (крайне жестоко, но в рамках понятий эпохи, с поправкой же на военное время и особые обстоятельства, так и естественно).

- А «в реку (надо полагать, в проруби) сбрасывались» не люди, а пожитки, вешали же только тех, кто пытался что-то спасать. Плюс местных, новгородских мародеров. Иными словами, никакого геноцида, напротив, жесткий порядок. А все остальное, уж простите, кошмарики для европейской публики.


А что же на самом деле?


А на самом деле все просто и логично. 2 января первые опричные отряды вышли к городу и разбили заставы. То есть, оцепили «зараженную» местность, исключив возможность бегства заговорщиков и их пособников. 6 (или 8) в город вошел царь, сразу же, января 1570 г., во время торжественной встречи на Великом мосту четко дав понять Пимену, что говорить с ним не намерен: «Злочестивец! В руке твоей — не Крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой... хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, передать польскому королю. Отсель ты не Пастырь, а враг Церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель». Архиепископа взяли под стражувместе с самыми видными из сопровождающих лиц, мгновенно начались аресты по уже подготовленным спискам, Иван же останавливается на Городище, где, по «классической версии», и начались основные ужасы, описанные выше. Впрочем, то, что мы уже знаем, позволяет утверждать, что ни о 700 тысяч жертв (по фантазеру Горсею), ни даже 15 тысяч (по Таубе, Крузе и Курбскому) речи нет. Руслан Скрынников, жизнь положивший на изучение темы, предлагает цифру в 1505 человек, что подтверждается и поминальным синодиком, посланным Иваном в Кирилло-Белозерский монастырь, хотя количество это, с учетом других синодиков, возрастает до 2160-2170 душ. Что сопоставимо с мнением Гваньини (2770), а уж этот автор, платный пропагандист Батория и один из создателей «черной легенды о России», явно не был заинтересован в преуменьшении.


Не исключено, конечно, что в синодик попали не все, что сколько-то новгородцев погибло по криминальным причинам (либо от рук мародеров, либо были повешены, как мародеры), но общей картины это не меняет. Если, разумеется, - как справедливо указывает Вячеслав Манягин, - не плюсовать сюда же жертвы жуткого мора, в конце 1570 года выкосившего Прибалтику и Россию, особенно ее север, «так, что иереи в течение шести или семи месяцев не успевали погребать мертвых: бросали их в яму без всяких обрядов». Иное дело, что рукопожатные, начиная с автора Новгородской летописи и вплоть до г-на Радзинского 300000 душ (по подсчетам Дженкинсона), погубленных хворью, ничтоже сумяшеся плюсуют, но нам-то с вами, смею полагать, нужна правда и только правда. Каковая уже изложена, и добавить к которой остается немногое.


Во-первых, как указывает Скрынников, «опричный разгром не затронул толщи крестьянского населения», а во-вторых, во Пскове (следующий пункт проведения следствия) репрессии были точечные. Согласно синодику, около сорока (что согласуется и с оценко Кобрина) человек, в основном, новгородцы или арестованные за связь с "новгородской изменой", а также светское и духовное начальство. В частности, игумен  Печерского монастыря Корнилий и келарь Вассиан Муромцев, ярые враги Москвы, связанные с Курбским. Жалобные рассказы о «намерениях» Ивана «вырезать весь Псков», сорванные заступой юродивого, всерьез принять нельзя. Как и бред Курбского насчет «раздавления» иноков с помощью специальной машины (почему-то аж в 1577-м), по той простой причине, что ничего подобного «Нюрнбергской деве», в России не водилось. Этого светлый князь, видимо, уже в цивилизованных краях насмотрелся.


Собственно, все изложенное легко прокачивается на косвенных. Как отмечает все тот же Вячеслав Манягин, в 1571-м, когда возникла угроза с юга, Иван вывозит семью и всю казну именно в Новгород, который, по логике, после «погрома» должен его ненавидеть. А затем, оставив все это под присмотром всего 500 воинов (больше у него просто нет), - и не отсиживаясь, как любят повторять хулители, - тотчас убывает на южный фронт, для «разряда полков». Прекрасно понимая, что Новгород умеет бунтовать страшно. Еще раз: не в Вологду, не во Псков, не в Смоленск, а именно в Новгород, где якобы всего за пару лет до того истреблял горожан тысячами и где, если верить «ужастикам», у каждой семьи есть к царю счет. И ничего. Более того, в конце мая он возвращается и начинает, помимо всего прочего, активно благоустраивать город. Вывод однозначен: у Города, - то есть, у того самого большинства, не затронутого репрессиями, не было претензий к государю, и государь это прекрасно понимал. А подавляющее меньшинство, по вершкам которого прошлась коса, уже могло гадить только слухами, сплетнями и пасквилями.


Короче говоря, хотя «весь Новгород» и был «вырезан под корень», в Москву, тем не менее, увезли сотни подозреваемых. Естественно, живых (то есть, не очень уж и под корень, даже самых опасных, и стремились выяснять, а не просто резать). Следствие длилось аж полгода, и завершилось только в июле. Пимена, как уже выше говорилось, судил Собор, лишивший его сана и отвесивший «строгое пожизненное», а из светских «крамольников» к смертной казни приговорили триста «отъявленных». Правда, большую часть осужденных, 184 души, помиловали, сообщив об этом 25 июля, уже на площади, перед самой казнью. Остальные, - 116 человек, - пошли на эшафот, и способы казни, примененные в тот день, были столь ужасны, что очень многие, полагающие Ивана «безумцем», подтверждают свое мнение именно этим. И вот здесь, - исключительный случай, - я, прилежный компилятор мнений специалистов, позволю себе высказать собственное суждение. А может быть даже, ибо, насколько мне известно, об этом никто еще не писал, и крохотное открытие.


Все эти жуткие новации, - костры, сковородки, пилы, вертела и прочие категорически не присущие ни России вообще, ни временам Иван до и после изыски, - перестают казаться порождением больного разума, если вспомнить, что именно таким инструментарием, по понятиям эпохи, пользовался персонал Ада. То есть, кто-то, разработавший сценарий мероприятия (скорее всего, сам царь) устроил тем, кто уходил к чертям на угольки своего рода репетицию еще при жизни. А если вспомнить, что вина казнимых заключалась в уходе под Речь Посполитую, то есть, под власть католиков, то очень многое встает на свои места. Никакой шизофрении и никакой патологии. Всего лишь наказание за попытку предать не только царя, но и, - многократное отягощение, - Православие. Согласитесь, тут, - повторюсь: по понятиям эпохи, - все логично и все справедливо. В Англии, между прочим, казнили примерно так же за одну лишь государственную измену, без всяких идеологических подкладок.


Вернемся на торную. Казнили, в основном, новгородцев. Но не только. Вместе с людьми Пимена и прочими по делу пошли и некоторые знаковые персоны Москвы, в том числе, и представители опричной элиты. Уже помянутая опись «пропавшего» новгородского дела фиксирует: с Пименом и его окружением «ссылалися к Москве з бояры с Олексеем Басмановым и с сыном его с Федором и с казначеем Никитою Фуниковым и с Печатником Иоанном Висковатым, да с Князем Офанасием Вяземским о сдаче Великого Новгорода и Пскова». Были среди приговоренных и другие дьяки. А это дает основания для недоумений. Не по всем персоналиям, но по некоторым. Скажем, Афанасий Вяземский, фаворит и оруженосец царя, попался на горячем: его гонец к Пимену с предупреждением о начале следствия был перехвачен Григорием Ловчиковым (агентом Малюты) накануне похода. Связь Пимена с Басмановыми, с учетом «дела Филиппа Колычева», где они открыто работали на лапу, была очевидна, а при наличии показаний Степана Кобылина («пристава неблагодарна»), так и вовсе просто криком о себе кричала. Но их черед пришел все-таки позже. А вот расправу с

Фуниковым, еще несколькими дьяками и, в первую очередь, Висковатым, многолетним российским «канцлером», куда сложнее. Они никогда не подводили царя, и даже смутных намеков на какую-то вину мы не имеем. Кроме, правда, сообщения Альбрехта Шлихтинга о некоем «ложном доносе», - а это уже зацепка. По ходу-то следствия все, спасая себя, оговаривали друг дружку как могли, щепки летели вовсю, и в эти жернова вполне мог попасть дьяки.


Правда, в прекрасной монографии Флоря сделана попытка нащупать хоть что-то. Если он прав, то все просто и гнусно: трагедию подготовило руководство Опричнины, копая под бояр Захарьиных, лидеров Земщины, имевших влияние на царевича Ивана, сына Анастасии. Уже зависнув над пропастью, но еще не зная об этом, клан Басмановых-Плещеевых готовил, - по крайней мере, есть такая версия, - «московское дело», намереваясь взять столицу и страну под свой полный контроль. Что в полной мере не удалось (царь все же не поверил), но стоило жизни нескольким родственникам бывшей царицы, а также дьякам (министрам), получившим свои чины от Захарьиных. Гадкую роль сыграла и борьба чиновничьих кланов в аппарате: на интриги Басмановых наложились интриги одного из замов Висковатого, дьяка  Андрея Щелкалова,  копавшего под шефа. Именно Андрей Яковлевич "зачитывал вины" Висковатому, обвиняя старого дипломата в работе на все сопредельные разведки, а после казни оклеветанного получивший его должность плюс (себе и брату Василию) часть владений казненного. Почему царь, считавший Висковатого "в отца место", поверил в абсурдную клевету и не разобрался лично, нам уже не узнать никогода. Разве что принять за основу версию Скрынникова, согласно которой и Висковатый, и Фуников, и прочие входили в окружение сверхвлиятельного земского боярина Захарьина-Яковлева, близкого царского свояка, не без оснований подозреваемого в оппозиционных настроениях. Самого боярина Иван, хотя и арестовал, но помиловал, отправив прочь из столицы, на воеводство, а вот группе поддержки пришлось туго. Обычная политическая схема. Но очень печально, конечно...


А вот насчет первого «перебора людишек» в Опричнине все прозрачно. Внутри каждой структуры идут ведомственные игры, каждая структура (тем паче, вновь учрежденная) борется с конкурентами внутри системы, стараясь выбить себе побольше финансирования и влияния, а если структура еще и силовая, тем паче, с чрезвычайными полномочиями, то и злоупотребления неизбежны. Иными словами, та самая хворь, - бюрократия, коррупция, вымогательство, головотяпство, - которую, по прямому указанию Штадена, царь намеревался излечить аппарат, учреждая Опричнину, естественным образом заразила и её самоё. Плюс неизбежные перегибы на местах, в «отчинах и дединах». И за все это кто-то рано или поздно должен был ответить, потому что, во-первых, не царю же отвечать, а во-вторых, воли царя на беспредел явно не было. К тому же, насколько можно судить, и в самой Опричнине возникли «фракции». Если среднее и нижнее звено ее руководства однозначно ориентировалось на царя, то руководство «первого призыва», сознавая свои грешки, вело двойную и очень нечистую игру. Простая логика подсказывает: достигнув максимума и опасаясь ответственности за темные дела, тем паче, сознавая, что подчиненные, ежели что, съедят их с потрохами, опричные бонзы вполне могли (и даже должны были) налаживать контакт с еще вчера ненавистными «земскими». Чтобы, ежели что, при царе Владимире в обмен на помощь в перевороте сохранить статус и владения.


Впрочем, даже в этом случае, остается удивляться остаткам цароской мягкости. Как он, казалось бы, уже привыкший ко всякому, был потрясен и оскорблен, видно хотя бы из прорвавшегося в Завещании возгласа, - «отплатили мне злом за добро», - но все-таки репрессии в отношении опричников удивляют умеренностью. Басманова-старшего, конечно, спасти ничто не могло. Вполне вероятно, кроме Филиппа, ему припомнили и Висковатого, и Фуникова (о том, что донос на дьяков «лжа» на Москве говорили многие). А вот сына его Федора, - предварительно проверив на вшивость приказом зарезать отца (если, конечно, это правда), - всего лишь сослали на Белоозеро. Да и Вяземский, взятый с поличным, вместо заслуженной плахи получил всего лишь батоги на торгу (для Рюриковича неимоверно унизительно, но не смертельно), а затем убыл в ссылку в Городец-Волжский, где, правда, до смерти пребывал «в заточении, в железных оковах». Что, возможно, и хуже смерти, но все-таки не смерть. Опричнина же вступила в новый этап существования, и к руководству, заняв освободившиеся вакансии, пришли новые люди, безупречно преданные царю, типа Малюты, и понимавшие его, как Василий Грязной, с которым Иван, судя по всему, просто (насколько умел) дружил, - потому что когда тот попал в крымский плен, писал ему теплые подбадривающие письма.


Продолжение следует.

Источник

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»