Ивановы годы (4)

Всем, кто алчет крови, твердо сообщаю: ага. Сам жду не дождусь.

А то ведь как-то все не так: разговор уже об Опричнине, страшной и ужасной, а красненького все еще не реки, но разве что ручейки, по сравнению с тогдашней Европой вообще, почитай, ничего, аж стыдно. Ну, как есть, так есть. Главное, что дотерпели. Теперь будет и красненькое...

 

...Девять лет войны - это долго. И трудно. Деньги летели в трубу (к слову, именно необходимостью получить чрезвычайные источники доходов была, не в последнюю очередь, порождена Опричнина). Правда, наконец-то уладились проблемы со шведами: после долгих переговоров 16 февраля 1567 года был подписан договор о мире и даже дружбе. За Швецией осталось то, что она и так уже имела (Ревель, Вейсенштейн и кое-какая мелочь), а взамен Стокгольм признал право Москвы на остальную Ливонию. А также обязался не заключать сепаратного мира с Польшей и Литвой, с которыми уже тоже к тому времени воевал. Неплохо налаживались у Ивана и контакты с Англией, были все основания надеяться на то, что «ее величество будет другом его друзей и врагом его врагов и также наоборот». А поскольку примкнуть к такому союзу мечтал и Эрик XIV Ваза, перспектива протестанстко-православной коалиции против общего католического врага не казалась слишком уж фантастичной. Хотя, в принципе, Ивана вполне устраивал и мир, на тех же условиях, что и со Швецией (кто что взял, то тому и принадлежит). Но это не устраивало Сигизмунда. Ему было очень нелегко: экономика Литвы трещала по швам, Польша в «литовскую войну» лезть не очень стремилась, но, тем не менее, по двум пунктам он согласиться не мог. Даже если бы хотел. Отказ от Полоцка (первое требование Москвы) сломало бы баланс сил в отношениях с Польшей, ослабив Литву, где он был абсолютным монархом, а выдать на расправу Курбского (второе требование) мешали магнаты литовские, одним из которых перебежчик стал. Таким образом, война затихла сама собой, но не завершилась.


А между тем, вопрос был принципиален до крайности. И хотя Иван, напомню, имел абсолютные полномочия, он, - «тиран и деспот», - почему-то решил вновь заручиться поддержкой подданных. В связи с чем, в 1566-м был созван Земский Собор, «на полную волю» которого царь передал вопрос о Ливонии. Что интересно, тем самым еще раз подчеркивая: Земщина – константа, а Опричнина (естественно, на Соборе представленная, но безо всяких привилегий) – явление временное. Свое мнение царь, естественно, высказал (желательно воевать), но в таких выражениях, - протоколы сохранились, - что собравшимся было ясно: как они решат, так тому и быть. И русские сословия сказали свое слово. Духовенство: «за Веру Христову постояти». Бояре и дворяне: «Чести отцовой не посрамить». Приказные и крестьянство: «По воле Государевой тому бытии». А купечество и вовсе ««положить за Государя и животы, но и головы, чтобы Государева рука везде была высока». Итоговым документом было определено «с Литвою не мириться… Мы за одну десятину Полотцкого и Озерищского повету головы положим и за его Государское дело с коня помрем». Что, помимо прочего, на мой взгляд, стало и подтверждением курса, определенного Иваном за год до того.


Однако не совсем. Документ одобрило большинство, но не абсолютное. Среди земского боярства и дворянства нашлись и голосовавшие за мир, и никто их за это никакой опале не подверг. Но были и другие. Большая «фракция» земской знати, возглавляемая князем Рыбиным-Пронским из Костромы подала Ивану челобитную, требуя отмены Опричнины в обмен на поддержку в военном вопросе. Формально ничего страшного не произошло, право на челобитную имел каждый, однако, судя по воспоминаниям очевидца, Альберта Шлихтинга, тон челобитчиков был отнюдь не просительным, скорее, агрессивным, и выступали они против воли явного большинства. Около трех сотен аристократов и их клиентов, явно поддержанных кое-кем из придворных, качающие права в царских палатах, - это уже было не просто нарушение политеса, но напоминало мятеж. В связи с чем, всех тут же взяли под стражу. Правда, через пару недель 255 человек выпустили, «не сыскав вины», а 50 самых активных крикунов высекли на торгу, и опять-таки отпустили.


В принципе, казней быть не должно было бы (не тот повод), но три головы все-таки полетели - самого князя Рыбина-Пронского и двух его дворян, людей мало известных, причем в приговоре очень аккуратно и мутно мелькнул намек на «измену». Без каких-либо пояснений и последствий. Правда, - это стоит отметить, - сразу после Собора в высшем аппарате Кремля произошли некие рокировки, кого-то понизили, кого-то повысили, а в частности, конюшего (спикер Думы, третье после царя и наследника лицо в государстве) знатнейшего боярина Иван Федоров-Челяднин послали на воеводство в Полоцк. Но это само по себе никого не шокировало: участок был архиответственный, а очень пожилой боярин был крайне опытен. Так что жизнь пошла своим чередом, Россия привычно напряглась, война возобновилась, а царь спустя какое-то время отбыл на фронт, где в его присутствии, как показал опыт, дела шли акуда успешнее, чем без него.


А вот дальше, - внимание, - на арене кровавые мальчики.


В середине осени 1567 года Иван, находившийся на фронте, получает из Москвы (или не Москвы?) некое известие, заставившее его бросить все и «на ямских» (то есть, прыгая из возка в возок) мчаться в столицу. Начинается раскрутка следствия по делу о «боярской крамоле» - огромном заговоре, так или иначе связавшим всех фракции «старомосковских», кроме «новых людей» (вроде Годуновых и Захарьиных)под общим руководством Федорова-Челяднина. Для тех, кому мила версия о «фальсифицированных процессах», скажу сразу: я бы и рад вступиться за «детей Арбата», но не могу. Факт наличия заговора подтверждает и Генрих Штаден, и летописи, и даже, мягко говоря, не симпатизирующий Ивану, но компетентный Руслан Скрынников ничуть не сомневается ни в самом факте, ни в связях с Вильней, ни в причастности конюшего: «планы... были разработаны в мельчайших деталях. Но исход интриги полностью зависел от успеха тайных переговоров с конюшим. Согласится ли опальный воевода использовать весь свой громадный авторитет для того, чтобы привлечь к заговору других руководителей земщины, или откажется принять участие - этим определялись дальнейшие события».


В ходе очень жесткого расследования выяснилось многое. В распоряжение властей попали списки заговорщиков, адреса и имена тех, кто обещал оказать им поддержку, и очень политически некорректные письма Федорова-Челяднина. Причем, что интересно, по некоторым данным, - Штаден вообще прямо об этом говорит, - первый донос царю, тот самый, сорвавший Ивана с фронта, написал никто иной, как Владимир Старицкий, ради которого заговорщики и старались. Абсурд, конечно. Но, с другой стороны, нервы глуповатого и трусоватого «принца крови» вполне могли сдать, так что вариант, как говорил Иосиф Виссарионович, не исключен, а значит, возможен.


Картина, скажем прямо, нарисовалась плохая.. В частности, выяснилось, что еще летом три знатнейших боярина Москвы, - Михайла Воротынский, Иван Вельский и Иван Мстиславский, - получили из Вильни предложение «перейти под высокую королевскую руку». Указывалась и конкретика: Сигизмунд предлагал просто и без затей захватить царя и выдать его врагу, а на престол посадить Владимира Старицкого, причем, действия заговорщиков король обещал поддержать «со всех сторон доброй подмогой». Упирая на то, что, мол, не стоит стоять в стороне от некоего дела, обреченного на успех. Опять-таки, и рад бы усомниться, но отступаю перед авторитетом великого Зимина, ничуть в истинности сюжета не сомневавшегося. И неспроста: как бы там ни было, на Рождество 1567 года король сосредоточил в районе Минска «до 100 000 человек войска для прямого похода на Москву в ожидании там боярского мятежа», но, получив уже там, под Минском, известие о казнях в Белокаменной, вообще отменил поход.


Но вот незадача. Головы наконец-то летели. Не могли не полететь в такой ситуации. Однако же, считать, что рубили всех подряд, будет грубой ошибкой. Напротив, разбирались с каждым отдельно, и многих оправдывали. А некоторые данные свидетелей просто лживы: скажем, князь Иван Куракин-Булгачов, по версии Штадена, жестоко пытаный и казненый, на самом деле, был жив и в чести еще в 1577-м. А того же Михайлу Воротынского, письма от короля хоть и получавшего, но на приманку не клюнувшего, не тронули. Не пострадал и Иван Мстиславский, благополучно переживший Опричнину. И даже, странное дело, сам Федоров-Челяднин, вопреки логике, отделался легко. А может быть, и не вопреки. Он был очень стар, очень заслужен, очень авторитетен на Москве, можно предположить, что очень успешно и тактично оправдывался, - и в итоге всего лишь, уплатив огромный штраф, поехал в ссылку в уютную Коломну. Однако же ненадолго. Расследование продолжалось, и следует полагать, по ходу его вскрылись какие-то вовсе уж страшные детали, потому что дальнейшие поступки Ивана совершенно выходят за рамки уже привычной нам манеры поведения. Как сообщает Альберт Шлихтинг, царь приказал доставить старика во дворец, усадил его на трон, поздравил, с поклоном сказав: «Теперь ты имеешь то, чего искал, к чему стремился, чтобы быть великим Князем Московским...», и собственноручно заколол кинжалом. Из чего (это про собственноручно) лично я делаю вывод, что нервы у Ивана к концу следствия пошли вразнос, но красноречивый комментарий по сему поводу летописи («По грехом словесы своими погибоша») никаких возражений не вызывает.


Поясню окончательно. Сразу после раскрытия заговора и ссылки Федорова-Челяднина, его огромные «отчины и дедины», - кстати, что важно, примыкавшие к Новгородской земле, - были забраны в казну и переданы в Опричнину. И только. Никаких мер сверх того принято не было. А вот после казни вельможи (хотя, казалось бы, теперь-то зачем?), летом 1568 года Иван организует неслыханную на Руси акцию: карательный поход внутри своего собственного царства, конкретно, - в бывшие владения бывшего конюшего, и считает эту операцию настолько важной, что возглавляет ее лично. Выходит, было, в самом деле, в дополнительных материалах следствия что-то этакое, заставившее учинить в челяднинских имениях (и только там, земли других заговорщиков чаша сия миновала!) погром с поджогами и реальным кровопролитием. Всего за месяц, - с середины июня по середину июля, - согласно поминальным синодикам, куда вписывали все имена неукоснительно, в вотчинах Федорова-Челяднина было убито 369 человек. Если совсем точно, то 293 «слуг боярских» и несколько десятков боярских дворян. То есть, надо полагать, вся боярская дружина. А вот по «черным людям» коса не прошлась. Кто-то из простецов, возможно, и попал под горячую руку, но в целом, - как отмечает тот же Скрынников, - «Террор обрушился главным образом на головы слуг, вассалов и дворян, но не затронул крестьянского населения боярских вотчин». То есть, выходит, не садизм, не разграбление всего подряд, а удар по конкретному слою. Единственным объяснением чему, на мой взгляд, может быть только то, что совсем немаленькое воинство конюшего было в курсе, что предстоит делать и не возражало, - то есть, также как и господин, было прямо повинно в государственной измене.


И в дополнение.


Возражая мне, дорогой коллега Фарнабаз, западник, а следовательно, почитатель Петра Алексеевича, но хулитель «Ивашки», вводит в бой тяжелую артиллерию (1, 2, 3, 4) апеллируя к авторитету самого Дмитрия Володихина, критикующего «опричный террор» по двум пунктам:


во-первых, по его мнению, репрессии Ивана обезглавили русскую армию, выбив из жизни (список) около пяти десятков «генералов», то есть, примерно треть высшего командного состава. Причем наиболее качественного: «бесстрашного И.В. Шереметева-Болыпого, энергичного В.И. Умного-Колычева, рассудительного А.Ф. Адашева, опытных кн. И.И. Пронского Турунтая и П.М. Щенятева», после чего «...военное руководство перешло в руки воевод, не имевших особых заслуг, опыта и способностей».


Не соглашусь. То есть, соглашусь с тем, что треть – это много. Но и только. Потому что все эти блестящие характеристики, - «бесстрашный», «энергичный», «рассудительный» и так далее, - на самом деле не отражают реальности. Мы просто не знаем, каковы они были в деле. Зато хорошо знаем, что роспись назначений определялась местничеством, где первый воевода обязательно должен был быть знатнее второго воеводы, зато второй очень часто своим талантом подкреплял знатность первого. Собственно, итогом чисток и было то, что воеводы начального этапа, - «старшие старших родов», определенные только по знатности, сошли со сцены, уступив место тем самым «вторым воеводам», точно таким же аристократам, но, по определению того жеВолодихина, «несколько менее аристократичным». То есть, в итоге террора социальные барьеры таки рухнули и система назначений в какой-то степенивошла в резонанс с принципом личных заслуг и качеств. А следовательно, утверждение об «обезглавленной армии» нельзя признать верным. Тем паче, что освободившиеся вакансии тотчас заполнялись заждавшимися очередниками.


во-вторых, утверждает историк, репрессии русскую армию не только обезглавили, но и обескровили, ибо «подавляющее большинство жертв - служилые люди по отечеству (…), не принадлежащие к аристократии». И как следствие, если под Полоцком дворянской конницы было около 18000 сабель, то спустя 10-12 лет вдвое меньше. То есть, «ущерб, понесенный от террора дворянской конницей (…) был таков, как если бы основные силы Московского государства подверглись разгрому в генеральном сражении». Также «худо сказалась на боеспособности войск т.н казанская ссылка 1565 года. Она надолго вывела из оперативного оборота значительное количество служилых людей».


Не соглашусь и тут. Да, конечно, по «делам» аристократии проходили и их дворяне (скажем, по делу Федорова-Челяднина аж 50 душ). Но это было дело очень громкое, исключительно по масштабам, а в общем, - - как тут же, сам себе противореча, пишет Дмитрий Володихин, - «трудно установить, сколько именно и по какому «делу» было их казнено (…) Конечно, многих повыбило на войне. Кое-кто скрывался от службы «в нетях». Но, видимо, и террор сказал веское слово». Согласитесь, дорогого стоит это «видимо», ставящее под сомнение весь обвинительный уклон. Ведь и в самом деле, за 10 лет погибли многие, а дети еще не успели встать в строй, и «отказников», которым осточертела война, лишающая дом хозяйского присмотра, тоже на десятом году войны было достаточно. А значит, утверждение об армии, обескровленной, в первую очередь, террором, тоже нельзя признать верным. Как нельзя и согласиться с тезисом о «казанской ссылке» как причине падения боеспособности, - просто потому, что (как я уже писал) сосланные в 1565-м были возвращены домой в 1566-м, а в течение именно этого года никаких масштабных действий в Ливонии не случилось.


Все сказанное, разумеется, не означает, что террор это хорошо. А означает только лишь то, что у всего есть своя цена. И цена, уплаченная Иваном за искоренение «пятой колонны» в тылу и хотя бы ограниченное открытие социальных лифтов, была вполне приемлема. Не заплатить ее означало бы совершить государственную ищмену. А что успехи сменились поражениями, так, извините, на втором десятке лет изнурительной войны трудно воевать в полную силу, да еще и, - как на втором этапе Ливонской кампании, - со всей Европой…


Продолжение следует.

Источник

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»