Империя будет жить! (7)

Окончание.
Требование императора уйти, восстановив статус-кво, генерал Баратьери надменно проигнорировал, его подразделения углублялись на территорию Тигре все глубже, захватывая ключевые пункты и укрепляясь там, пока их продвижение не остановил сезон дождей.


К вам обращаюсь я, друзья мои!

В декабре 1894 года, примерно через пять месяцев после того, как Оресто Баратьери, генерал-губернатор Эритреи, под гром оваций заверил парламент, что «эта война продлится три месяца и потребует не более 20 тысяч солдат», экспедиционный корпус, - 18 тысяч штыков, - перейдя границу, в двухдневном сражении 14-15 января разбил армию раса Мэнгэши. Требование императора уйти, восстановив статус-кво, генерал Баратьери надменно проигнорировал, его подразделения углублялись на территорию Тигре все глубже, захватывая ключевые пункты и укрепляясь там, пока их продвижение не остановил сезон дождей. В Аддис-Абебу, - она уже была объявлена столицей империи, - было послано сообщение, что императору еще не поздно «принять справедливые и благородные требования Италии».

Судя по всему, Баратьери помнил прежнего Менелика, очень уступчивого. Однако «короля Шоа» больше не было, а император Эфиопии, отказавшись от побережья, более уступать не собирался ничего и не чувствовал себя заранее побежденным. Все эти годы он не сидел, сложа руки, но напряженно работал, создав прекрасные арсеналы, проведя разъяснительную работу в массах и даже найдя какое-то понимание в Европе. Наибольшее в России, где побывало и было тепло принято большое посольство, но не только. Даже позицию капризного Парижа, сочувствовавшего итальянцам, удалось смягчить, передав французам концессию на строительство железнодорожной линии из Джибути до Аддис-Абебы, которую зарились фирмы из Милана и Турина.

Так что, в сентябре 1895, когда стало ясно, что интервенты отступать не будут, царь царей подписал манифест о всеобщей мобилизации, выдержанный, в отличие от многих документов такого рода, в непривычном для Эфиопии духе. Естественно, нашлось место словам о Троице, и о верности «господину, данному Господом», но главное: «Из-за моря пришли к нам враги; они вторглись на нашу землю и стремятся уничтожить нашу веру, наше отечество. Я все терпел и долго вел переговоры, стремясь уберечь нашу страну, которой так жестоко приходилось страдать в последние годы. Но враг движется вперед и, действуя обманным путем, грозит нашей земле и нашему народу. Я, сын земли, собираюсь выступить в защиту отчизны и надеюсь одержать победу над врагом. Пусть каждый, кто в силах, отправится вслед за мной, а те из вас, которые слабы, чтобы воевать, пусть молятся за победу нашего оружия».

Обращение, - фактически, первая декларация никому ранее неизвестного «эфиопского патриотизма», - по отзывам современников, воодушевило народ «выше всякого представления». Что под знамена царей шли княжеские дружины, это само собой, но тысячами шли и крестьяне, и монахи, и даже вышедшие из горных укрытий шыфта. Расчет Баратьери, досконально изучившего отчеты Нэпира и считавшего, что схема сбоя не даст, не оправдал себя сразу же. Не говоря уж о том, что времена изменились и «время князей», с которым так и не совладал Теодрос, ушло безвозвратно, положение царя царей было куда устойчивее положения любого из предшественников.

Если Теодрос, по сути, был военным диктатором, опиравшимся только на собственную армию, если Текле-Гиоргись мог по-настоящему рассчитывать только на  Ласту, а Йоханныс - на  Тигре и Годжам, то под стяги Менелика шла вся империя. Для южан он был природным господином, для жителей нагорья венчаным императором, а северянам, уже сообразившим, чего хотят гости из-за моря, просто некуда было деваться. Да к тому же, итальянцы были даже не протестантами, что тоже плохо, но еще куда ни шло, а католиками, которых эфиопы ненавидели, считая (память в традиционном обществе долгая и время крестовых войн помнили) виновниками всех бед, постигших империю. Генералу (и кстати, профессору) Баратьери при разработке плана кампании следовало бы все это предусмотреть, но он не счел нужным. Как и многое другое, - о чем позже.


Одним десантным полком

Как бы то ни было, в начале октября, успешно переждав сезон дождей, экспедиционный корпус двинулся вглубь Тигре. Еще одно предложение не делать глупости Баратьери игнорировать не стал, послав императору ультиматум: роспуск и разоружение эфиопской армии, заключение в тюрьму раса Мэнгэши, уступка Италии севера, - Тигре с прилегающими областями, - и признание итальянского протектората. Иными словами, как условие для начала переговоров предлагалась капитуляция. Ответом стал марш корпуса раса Макконена на север и, - в первых числах ноября, - штурм самого южного и самого сильного гарнизона итальянцев в крепости Амба-Алаге. Сражение длилось менее двух часов, крепость пала, из 2450 солдат вырваться удалось двум сотням, из 34 офицеров погиб 31, включая командира: майор Тозелли погиб, уходя в арьергарде , - и это событие имело вполне определенный резонанс.

Естественно, повысился боевой дух эфиопов, убедившихся, что европейскую армию можно одолеть без особых потерь. Естественно, итальянская агентура в империи поджала хвосты и стала лояльнее некуда: несколько князьков, поддержавших вторжение, срочно передумав, попросили прощения, а выяснив, что их могут простить, но только если они покажут глубину раскаяния, напали на ближайший итальянский отряд, уничтожили его и начали гадить в тылах. Естественно, в Риме поражение откликнулось гулом недовольства, - но более того, волна ехидных шпи лек в адрес Италии (и уважительных материалов о Менелике) прошла по главным СМИ тогдашнего мира. То есть, британским и французским. Формируя в мозгах чистой публики примерно такое мнение об эфиопах, как российские романтики – о благородных горцах Кавказа.

По всей логике военной науки, удерживать укрепления, возведенные на занятых территориях, никакой возможности не было, и генерал Аримонди, командующий авангардом, настойчиво просил командующего дать приказ об отводе гарнизонов. Но Баратьери упрямо не верил в то, что чернокожие могут так быстро собрать реальные силы, и приказ поступил очень поздно, лишь в начале декабря, когда приближения огромной армии царя царей стало очевидным. Не отвели только гарнизон Мэкэле, столицы Тигре, исключительно важную стратегически и прекрасно укрепленную; командир ее гарнизона, майор Галлиано, получил приказ держаться изо всех сил и гарантию подмоги.

Однако подмога так и не пришла, и хотя крепость держалась, люди, не имея питьевой воды, начали изнемогать, - так что, в конце концов, сам Баратьери предложил Менелику сдать крепость, если гарнизону обеспечат почетное отступление, обещая, что в дальнейших действиях эти солдаты участвовать не будут. На том и сошлись. Итальянец, правда, слово не сдержал, а вот эфиоп, поклявшись на Писании, выполнил все досконально: 21 января 1896 люди майора Галлиано, в строю, при оружии, с развернутыми знаменами и, на всякий случай, под эскортом гвардии царя царей, ушли на соединение со своими. После этого, пусть не такого громкого, как в Амба-Алаге, но неоспоримого успеха Менелик вновь предложил генерал-губернатору Эритреи переговоры, - но инструкции из Рима ничего, кроме признания протектората, не допускали; предложение услышано не было.

И тут, видимо, есть смысл сделать отступление. Позже, на суде над бывшим командующим, обвиненном в измене и некомпетентности, вопрос об измене был закрыт полностью. А вот насчет профессиональной непригодности даже сомнений никто не высказал. Слишком уж много дров наломал генерал и профессор, начиная со старта кампании и до момента, когда его сняли. Длинный был список и очень позорный по всем пунктам. От неумения правильно оценить силы противника до максимально нелепых оперативных решений решительно во всех ситуациях. От дважды оставленного города Адуа, идеальной базы на местности, до шизофренически организованного генерального сражения, которое, в сущности, было проиграно из-за абсурдного, вопреки совокупному мнению военного совета, решению не идти  кулаком, но разделить войска на четыре не способные помочь друг другу колонны. С точки зрения военной науки, действия Баратьери были чудовищны, и множество журналистов тогда и историков после ломали головы, пытаясь нащупать разгадку.

А разгадка,  - рискну высказать свое личное мнение, - проста. На мой взгляд, вся беда в том, что генерал Баратьери был символом. В 19 лет он, лучезарный юноша из австрийского Тироля, примкнул к Гарибальди, в составе «тысячи» дрался при Каталафими, позже ходил на Рим, еще позже – в Тироль, - и, как все «красные рубахи», заживо вошел в  Пантеон «создателей нации», как синоним военной славы и победы. Хотя, если уж по большому счету, и «тысяча», и сам Гарибальди в военном смысле были никем и ничем, всего лишь цветастой ширмой, под  громким прикрытием которой истинные режиссеры объединения Италии тихо решали серьезные задачи. Неудивительно, что карьера у парня задалась, он, вступив в армию, рос в чинах, защитил диссертацию по тактике пехотного боя, проявил себя, как неплохой администратор, - но к реальной войне, тем паче, в неординарных условиях готов категорически не был. Вот и все.


Бьют только слабых

Впрочем, все это, - и суд, и позор, и бегство от позора из любимой Италии в Австрию, и плаксивые мемуары, - было потом, гораздо позже. А пока что, в 5 часов 32 минуты утра 1 марта 1896, повинуясь приказу национального символа, генерал Альбертоне, командир центральной колонны двинул свои части в атаку на центр армии царя царя, выстроившейся к бою около Адуа. И началось. Описывать само сражение, честно говоря, лень. Оно и так описано многократно. Достаточно сказать, что эфиопы, сперва попятившиеся, быстро пришли в себя и далее уже боевого духа не теряли, - зато итальянские колонны, наступавшие раздельно и не согласованно, очень скоро начали нести огромные потери. Вдобавок ко всему Баратьери, находясь сначала в резервной колонне генерала Элены, а потом в уже терпящем поражение отряде Аримонди, полностью потерял связь с войсками, после чего ни о какой согласованности действий и речи не было.

В результате эфиопы смогли по отдельности расправиться с каждой группой. Уже к 11 утра колонна Альбертоне потеряла большинство, затем эфиопские солдаты пленили самого генерала и захватили пушки, итальянцы, запаниковав, побежали и воины царя царей на их плечах смяли колонну Аримонди, которую не спас даже запоздалый подход резерва. Был, правда, момент, когда отчаяние придало итальянцам силы и они почти прорвали окружение, - но в этот момент, гласит легенда, рас Мэнгэша сказал императору: «Я восемь лет сдерживал итальянцев, а вы, шоанцы, не можете выстоять всего один день?», - и царь царей, сбросив одеяния, вместе с патриархом кинулся в гущу боя, после чего остановить эфиопских солдат было уже немыслимо. Контратака итальянцев захлебнулась. Аримонди погиб, солдаты побежали, вместе с ними бежал командующий и раненый в ногу командир резерва генерал Элена, затем обратились в бегство и остатки колонны убитого генерала Дабормида, - и бой кончился.

Не отдай император строжайший, под угрозой смерти приказ щадить сдающихся, живых итальянцев, видимо, не осталось бы. Но приказ был отдан, и эфиопы щадили, но от преследования смогли оторваться только 2500 солдат из почти 18 тысяч вступивших в бой. Итальянцы потеряли 11 тысяч убитыми и ранеными, примерно 5000 оказались в плену; потери эфиопов составили где-то 4 тысячи «двухсотых» и раза в полтора больше «трехсотых», хотя точно, конечно, никто не считал. Весть о поражении Баратьери громким эхом прокатилась по всей Европе, и ясно почему. Такого еще никогда не было. Европейцев били и раньше, не без того, и тем не менее...

И тем не менее,  какие бы Изанзлваны и Майванды ни переживала Англия, какие бы Лангшоны и Фарафаты ни случались у Франции, побежденные продолжали войну и «туземцам» рано или поздно приходилось признать себя тем, кем им полагалось быть по «белым» понятиям. А тут большая и развитая европейская страна уже не могла продолжать. Адуа поставил жирную точку на экспансии, - и это ошеломляло. Ведущие СМИ Европы с удивлением отмечали, что «в Африке появилось государство, достойное самостоятельно представлять себя», Италия плакала, премьер Криспи ушел в отставку, Менелик, попраздновав, развернул армию обратно в Шоа, а спустя несколько дней после битвы под Адуа итальянцы предложили переговоры. И 26 октября в Аддис-Абебе был подписан договор, полностью перечеркнувший Уччиаль , зафиксировав «состояние мира и дружбы на все времена». С возвращением к довоенным границам, выплатой Италией контрибуции и признанием независимости Эфиопии «полностью и без каких-либо ограничений».

Все? Все. Но не совсем. Остается вопрос, мучащий многих: почему все-таки Менелик после Адуа ушел на юг, даже не попытавшись очистить от итальянцев беззащитное побережье? Почему? Боялся сезона дождей, как предполагают иные исследователи? Чепуха. До сезона оставалось еще два месяца, а до побережья было рукой подать. Опасался мятежей в тылу? Вдвойне чепуха. Послед такого успеха против победителей не бунтуют. Боязнь проиграть, потеряв плоды победы? Чепуха втройне: крохотные итальянские гарнизоны, сжавшись в комочек, тряслись в портах от ужаса. Если вдуматься, отсекая лишнее, единственный ответ: та самая «южная» психология. Чем хуже Тигре, чем оно слабее, тем лучше Шоа, а если забрать побережье, лучше станет Тигре, - так незачем и стараться. Вот он, самый вероятный вариант. И самый логичный, исходя из всего, что мы знаем о Менелике. На его взгляд, наверное, даже идеальный. Но…

Но вряд ли дальновидный. Очень вряд ли. Потому что именно в этих не отвоеванных, когда можно было, портах спустя 40 лет, когда "вечные времена" кончились, высадились полки Дуче  и как раз Эритрея, во благо Шоа оставленная итальянцам, стала их плацдармом. Но и более того: именно обиженные северяне из Тигре, спустя еще почти полвека став основой мятежной армии, совместно с эритрейцами, бывшими братьями, воспитанными в лютой ненависти к эфиопам, вымотали империю Соломонидов, а потом порвали и социалистическую империю Менгисту, в итоге поставив Шоа в угол, но потеряв выход к морю. А все, как сказал один умный человек, «из-за того, что патриот Менелик в какой-то момент слишком хотел превратить империю в одно большое Шоа, подминая все и вся под интересы южан и не подумав, как могут спустя десятилетия отозваться его деяния, нарушившие хрупкий, складывавшийся веками, внутриэлитный баланс».
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»