Именем Просвещения

Глубокой ночью 3 сентября 1758 года на дороге Табернуш, ведущей в палаточный город Ажуда, Жозе I, король Португалии, возвращавшийся в карете без отличительных знаков в лоно семьи после пылкого свидания с фавориткой, был атакован несколькими всадниками, открывшими по экипажу огонь из мушкетов. По счастью, Фортуна оказалась на месте. Шесть пуль пробили обшивку кареты, изрешетили обивку, кучер получили тяжелое ранение, но все-таки смог удержать коней, пустить их вскачь и оторваться от засады, занявшейся упавшим с запяток лакеем, вскоре добравшись до дома придворного медика. При осмотре выяснилось, что его величество хоть и ранен, но не серьезно, и после перевязки Жозе вернулся в свой шатер. На следующее утро по городу поползли слухи о покушении, однако никто толком ничего не знал, так как король не выходил из своей комнаты. Лишь в полдень было объявлено, что обожаемый монарх упал с коня, плохо себя чувствует и нуждается в курсе лечения, так что его обязанности какое-то время будет исполнять вдовствующая королева, а тем временем расследование дела о покушении взял под личный контроль премьер-министр дон Себастьян Жозе ди Карвалью Мелу. И вот тут, други, давайте вернемся к истокам… 



Прораб перестройки

Человек, скажем сразу, был неординарный. Можно сказать, блестящий. Выходец из самой что ни на есть дворянской мелочи, невероятно талантливый, беспредельно энергичный и столь же честолюбивый. Карьера при дворе, куда он поступил рядовым королевской гвардии, правда, поначалу не задалась: юный наглец посмел соблазнить одну из первых красавиц королевства, дочь одного из самых знатных вельмож Португалии графа де Аркуш, похитил её и обвенчался без согласия родителей, справедливо рассудив, что если спросить, оно дано, безусловно, не будет. Чего там было больше, страсти или расчета, уже не понять, но если расчет был, то не оправдался. Семья де Аркуш зятя-самовольщика отвергла, в приданом и протекции отказало, от блудной дочери почти что отреклась, так что молодым пришлось уехать в бедное имение, где юная дама вскоре и скончалась от тоски и непривычных, почти нищенских по ее меркам условий жизни. Однако нет худа без добра: слухи о том, как трогательно ухаживал Себастьян за умирающей супругой, дойдя до родственников усопшей, смягчили сердце влиятельного отца, возможно, уже в душе жалевшего о своей суровости. Безутешный молодой вдовец по рекомендации бывшего тестя получил государственную должность в ведомстве иностранных дел, где быстро доказал свою незаменимость, сделав стремительную карьеру. За три года был пройден путь от секретаря посольства до посла – сперва на Острове, а затем и в Вене, которую португалец очаровал настолько, что вскоре женился на дочери знаменитого фельдмаршала Дауна, крупнейшего на тот момент полководца Священной Римской империи. Успехи на дипломатическом поприще столь впечатлили двор, что в 1749-м посол был отозван и назначен министром иностранных дел, а еще через год, после восшествия на престол короля Жозе I очень быстро стал главой кабинета. На то имелись и особые причины. Молодой монарх был прогрессивен, начитан, тяготился отставанием Португалии от более развитых соседей, в первую очередь Англии, традиционного союзника, и мечтал о реформах, но, будучи слабоволен, не чувствовал в себе сил потянуть такую лямку. Сеньор же Карвалью, убежденный англоман и сторонник прогресса, вполне разделяя мечты суверена, имел четкую программу преобразований по британскому образцу и, главное, силу воли для ее реализации. Уже в первые годы он развернул самые широкие реформы: создал нормальную полицию, упорядочил финансовую систему, открыл первые светские школы, взялся за обновление армии и флота, а главное, ввел протекционистскую систему налогов и пошлин, почти мгновенно вызвавшую бурный всплеск развития мануфактур, торговых гильдий и акционерных обществ. Введение (впервые в мире) службы госконтроля за качеством национальной продукции сделало португальские товары конкурентоспособными. Короче, колесо вертелось. Многим это пришлось по нраву, но очень многие, естественно, встретили новации премьера в штыки; появлением в элите новых людей, от станка и прилавка, в первую очередь, была крайне недовольна старая аристократия, не радовалась изменениям и церковь, до сих пор бывшая высшим арбитром по всем вопросам. Инициативам министра ставили палки в колеса, многие реформы буксовали, так и не начавшись, а королю неизменно сообщали, что дон Карвалью, дескать, бездарен, нерасторопен и вообще не по сеньке шапка. Возможно, это и привело бы к отставке, да несчастье помогло. 1 ноября 1755 года Португалию потрясло страшное землетрясение, усугубленное цунами и пожаром. Лиссабон был стерт с лица земли на 100%, королевская семья уцелела лишь потому, что находилась в летнем дворце. По счастливому случаю, спасся и дон Себастьян. И не просто спасся. В ситуации, когда никто не знал, что делать, а все министры впали в прострацию, он оказался единственным, кто не растерялся, а напротив, произнеся знаменитое «Вы спрашиваете, что же теперь? Теперь надо похоронить мертвецов и накормить голодных. За работу!», организовал восстановление страны. В рекордные сроки была создана временная столица – палаточный, но со всеми удобствами город Ажуда. Несмотря на гибель государственной казны, были изысканы средства, ни ожидаемых голодных смертей, ни казавшихся неизбежными эпидемий не случилось, город оживал буквально на глазах. С этого времени нашептывать что-либо королю стало бессмысленно; министр, ранее просто уважаемый и высоко ценимый, стал для Жозе абсолютным и окончательным авторитетом по всем вопросам, сосредоточив в своих руках диктаторскую власть. 

Старая гвардия 

У всякого света есть тень. Если ранее придворная аристократия, обладательница длинных родословных, пышных гербов и громких титулов «худородного выскочку» просто презирала, теперь, когда он еще и доказал свое превосходство на деле, его откровенно возненавидели, более того, зная, что премьер-министр честолюбив и обидчив, били именно по больному – намеками, взглядами, сплетнями. Короче говоря, в ход пошло то, что на умного, но вспыльчивого человека действует безотказно, как бы высоко он себя ни ценил. Жалобы королю пользы не приносили – тот, выросший в дворцовой обстановке, имел иммунитет от злословия и только советовал дону Карвалью не брать в голову такие пустяки. Понемногу при дворе сложился целый круг ненавистников премьера, центром которого стал знатнейший, широко разветвленный и связанный родством с самыми-самыми сливками высшего общества род Тавора. Глава семейства, маркиз Франсишку Ассис, граф Алвор, бывший вице-король Индии, его супруга, а реально и глава клана дона Леонор (между прочим, женщина, лишившая когда-то юнца Жозе девственности и с тех пор высоко королем чтимая), их племянник, герцог Авейру, ближайший родственник короля, - это были очень опасные враги. Тем более страшные, что жена старшего сына маркиза и маркизы, юная донья Тереза уже три года, не надоедая, была официальной фавориткой короля (именно от нее возвращался Жозе в ночь покушения). Да к тому же в число близких друзей семьи входил авторитетный в свете иезуит, падре Габриэль Малагрида, яркий публицист, почти не скрывавший, что является автором анонимного памфлета «Трактат о жизни и правлении Антихриста», смертельно оскорбившего дона Себастиана. У вражды, надо сказать, были и личные корни – именно у одного из Тавора в свое время юный Карвалью увел из-под венца невесту, но, в основном, рулила, конечно, политика. Как раз в это время, аккурат после землетрясения, высшее общество более всего занимал т. н. «парагвайский» вопрос. Незадолго до того завершилась длившаяс более полувека тяжба с Испанией о границах колоний в Америке, большая часть спорных земель отошла к Лиссабону, однако земли эти под властью Мадрида имели особый статус, - там располагались «редукции» иезуитов, успешно цивилизовавших индейцев-гуарани. Подробно на эту тему говорить не стану, отсылая интересующихся к великолепному фильму «Миссия», вполне точно, хотя и с понятными голливудскими красивостями отражающему сюжет, для нас же достаточно сказать, что по вопросу о Парагвае дело пошло на принцип. Премьер-министр требовал, чтобы крещеные индейцы покинули португальские земли или остались там в качестве государственных рабов, аристократы типа Тавора стояли на том, что раз уже туземцы крещены и цивилизованы, они свободные люди, имеющие утвержденную Мадридом и одобренную Ватиканом автономию. На что глава правительства откликался в том смысле, что, дескать, Мадрид Лиссабону не указ, Папа – вообще предрассудок, который он в грош не ставит, а иезуиты козлы. Для нас с вами все это, конечно, пустяк, но там и тогда ситуация обострилась не на шутку; в какой-то момент, не без воркования доны Терезы, казалось бы, несокрушимые позиции дона Карвалью пошатнулись – король дважды подряд отказал ему в аудиенции. И вот в этот-то момент совершилось то самое покушение. Слухи о случившемся на время оттеснили все прочие новости, однако никто ничего не знал, король на люди не показывался, никаких официальных извещений не было. Только 9 декабря в правительственной газете появилось сообщение о том, что покушение в самом деле имело место, в связи с чем сформирована «жунта об измене» - особый трибунал для следствия и суда. А четыре дня спустя в палаточном городе начались аресты. По обвинению в государственной измене и посягательстве на жизнь короля был арестован весь клан Тавора и родственные ему семьи вместе с доверенными слугами, всего более тысячи человек. 

Процесс пошел 

Процесс проходил открыто и гласно. Публике предъявили доказательства: признания двух  непосредственных исполнителей, професссиональных киллеров, якобы пойманных сразу после инцидента, давших показания на некоего Антонеша Феррейру, как нанимателя, и уже повешенных, признания самого Феррейры, оказывается, доверенного слуги герцога Авейру, пистолет, украшенный монограммой герцога Авейру и, якобы, найденный на месте преступления, переписка с Бразилией, содержащая заверения в полной поддержке иезуитских ходатайств, и еще несколько писем, где обсуждалось, почему король перестал появляться на публике и не случилось ли чего. А ежели случилось, то, дескать, временщику пора в отставку. Важной уликой следствие назвало то логическое предположение, что, дескать, только семейство Тавора могло знать, где и когда следует поджидать короля, поскольку он возвращался от Терезы, которая тоже была арестована. Были, кроме того, заключения специалистов по генеалогии о том, что герцог Авейру, поскольку у короля имеются только дочери, является единственным мужчиной, имеющим право на престол, хотя и по боковой линии (а следовательно, по логике прокурора, не мог не желать гибели короля, ибо о короне всякий мечтает), и признания в соучастии, полученные под «пятой, шестой и последующими пытками огнем, водой и железом». У защиты, ясное дело, были свои резоны. Упор, в первую очередь, делался на то, что иметь право на престол не преступление, а никаких амбиций герцог никогда в жизни не проявлял. Подчеркивалось, что дорога Табернуш – одно из самых сложных в смысле криминала мест страны, где нападения на кареты без охраны, увы, повседневность (даже в день покушения были ограблены, причем по той же схеме, еще два экипажа). Да и опознать короля нападающие не могли, поскольку коляска была без гербов. Помимо того, нападавшие не пустились в погоню, что не преминули бы сделать, будь их целью убийство конкретного лица, зато до нитки обобрали свалившегося с запяток лакея, вслед за тем отпустив его подобру-поздорову. Следует учесть, - это подчеркивалось особо, - что, будь подсудимые в курсе случившегося, они знали бы, что король, как минимум, избежал смерти на месте, и попытались бы на всякий случай покинуть страну. На деле же все было наоборот: все они оставались в столице, а один из главных (по версии обвинения) заговорщиков успел даже в промежутке между покушением и арестом съездить в Англию и вернуться домой. Были подвергнуты сомнению и «безупречные улики». Во-первых, заявили защитники, свидетельства «столь поспешно казненных» убийц не могут быть приняты во внимания по причине невозможности перекрестного допроса. Во-вторых, наличие пистолета ни о чем не говорит, поскольку (а) о том, что он найден на месте преступления известно только со слов следователей, (б) дом герцога за два года до того был ограблен и «пистолет с монограммой» значится в переданном полиции списке пропавших вещей. В-третьих, письма тоже не являются уликами, ибо содержание «бразильского» пакета обвиняемые озвучивали многократно и публично, а в «лиссабонском» пакете сказано только то, о чем два месяца шушукалась вся столица. В-четвертых, в ночь покушения Антонеш Феррейра находился в Браге с поручением господина, чему есть свидетели. И, наконец, в-последних,, расписание визитов его величества к доне Терезе опять-таки ни для кого секретом не было – «весь свет» знал, что пунктуальный король навещает возлюбленную исключительно по вторникам и четвергам. Помимо этого, было опротестованы протоколы допросов под пыткой. Основания имелись: в самом начале процесса все «чистосердечно признавшиеся», в том числе и Антонеш Феррейра, от своих показаний отказались, да и сами по себе показания, по мнению адвокатов, гроша ломаного не стоили, поскольку пытки в Португалии были уже лет сорок как запрещены, а само применение пыток, согласно закону, считалось уголовным преступлением. Этот протест был принят, но частично, - в отношении «двух знатных дам», одной из которых было семь лет, а второй немногим больше. Судьи даже вынесли частное определение, осуждающее органы следствия за применение пыток к лицам, младше десяти лет, «тем самым доказав свою полную беспристрастность», в связи с чем было отклонено еще одно ходатайство - об отводе состава суда в связи с тем, что весь состав был назначен лично министром из преданных ему выдвиженцев. 

Определенные меры

В итоге слушаний, аргументы обвинения были признаны убедительными, а доводы защиты отвергнуты. Мелочь, кроме  скончавшихся по ходу следствия «относительно естественной» смертью, сослали на на каторгу. Все Тавора, общим числом 36 человек из 39 (кроме тех самых «двух знатых дам» и – понятно, почему – доньи Терезы, вообще выведенной за скобки «в связи с помешательством»), были приговорены к лишению титулов и смертной казни с конфискацией имущества в пользу короны. «Главарям, покаявшимся явно и чистосердечно» определили колесование с предварительным, в виде «особой милости», удушением гарротой. «Исполнителю» Алвареш Феррейра предстояло копчение на медленном огне; «подстрекателю», падре Малагрида – «простое сожжение», притом, кстати, что костер, как вид казни незадолго до того был отменен самим Карвалью, как «противный природе человека». Четверым «особо злостным и нераскаявшимся» - старому маркизу, его супруге и их младшему сыну, а также герцогу Авейру, чье раскаяние было признано «вынужденным, а не от чистого сердца», - милости не оказали, осудив на колесование без поблажек. Всем остальным выписали «обычное удушение». Правда, король, после долгих, с плачем и ползанием на коленях просьб королевы Марианны и наследницы престола принцессы Марии, хотя и не без колебаний, решился пойти против воли министра. Смертную казнь заменили пожизненным заключением (мужчин, включая детей, на каторгу, женщин и девочек в монастырь) всем «негодяям второй и третьей степени» и даже одной из «первостепенных», - графине Алорна, лучшей, с детских лет подруге любимой дочери, тем паче, что графиня была на сносях и задолго до покушения уединилась в имении. В самый последний момент, видимо, вспомнив прошлое, его величество, выдержав скандал с главой правительства, облегчил участь и донье Леонор, «главе и душе козней», на суде, в связи с «невиданным упорством в злодействе», даже не получившей право высказаться; жуткую казнь ей «добросердечно заменили» отсечением головы. Впрочем, Карвалью сумел отыграться. Мало того, что казнь, состоявшаяся спустя несколько часов после вынесения приговора, - опять-таки, вопреки закону, дававшему приговоренным право на апелляцию, - была, по свидетельству современников, «столь жестока, что о подобном в Португалии и даже Испании не слыхивали со времен мавров». Её сценарий, написанный лично министром (этот документ, как и протоколы, свидетельствующие о его собственноручном участии в пытках, сохранился), отдаёт садизмом на уровне, не к ночи будь помянут, Чикатилы. На трех листах подробнейше, в деталях расписывалось, в какой очередности выводить приговоренных на эшафот, как и что им показывать и в каких выражениях рассказывать об участи, ожидающей их близких. Более того, указывалось, кому из осужденных на «удушение до колесования» следует наладить гарроту таким образом, чтобы они все-таки умерли не от асфиксии, а успели еще напоследок почувствовать, как это больно, когда тебе ломают кости. Короче говоря, министр предусмотрел все, - и 13 января 1759 года на поле Белен близ столицы, от рассвета до шести часов пополудни с небольшим перерывом, все, от первого до последнего, пункты этой инструкции были выполнены досконально. До такой степени, что один из бригады палачей сошел с ума в процессе исполнения приговора, а еще один через два дня покончил с собой, бросившись в воды Тежу. При этом, по требованию Карвалью процедуру от начала до конца, несмотря на приступы тошноты, наблюдал король, пытавшийся от неприятного зрелища уклониться, королева, наследная принцесса (в процессе казни четырежды падавшая в обморок) и весь двор. К слову сказать, сэры и пэры, заранее предупрежденные, что любые проявления сочувствия к друзьям и родичам будут рассматриваться, как свидетельство соучастия в заговоре, были вынуждены по знаку министра аплодировать палачам в наиболее захватывающие моменты действа. По окончании мероприятия, эшафот сожгли, а землю, где он стоял, густо-густо посыпали солью, дабы там во веки веков ничего не росло. «Итак, мой добрый друг, - написал Карвалью на следующий день Вольтеру, - все кончено. В Лиссабоне ходят слухи, что я мстил преступникам за былые обиды. Если такая молва дойдет и до Вас, знайте, что крупица правды в этом есть, я не тот человек, который легко прощает оскорбление пренебрежением. Но, надеюсь, Вы поймете: главное, что подвигло меня довести дело до конца, заключается в том, что отныне торжеству Добродетели уже ничто не мешает. Враги Просвещения получили урок, который не скоро забудут». 

После бала

Подробности этого дела в сегодняшней Португалии, где имя «великого реформатора» почитается едва ли не религиозным трепетом, подробности этого деле вспоминать не любят. Историкам, конечно, изучать нюансы не запрещено, но в школьных программах и в общем мнении сюжет излагается в том духе, что дыма без огня не бывает, поскольку такой гуманист, как Карвалью никогда не опустился бы до такой жестокости без крайней, полностью доказанной необходимости. О чем шептались в Лиссабоне тогда, мне неведомо, но урок, о котором писал граф Оэйруш (таким титулом был награжден министр за успехи в раскрытии «ужасного заговора») общественность усвоила. После 13 января 1759 года против воли Карвалью никто и пикнуть не осмеливался. Власть его стала абсолютной, королевские милости проливались рекой, вплоть до дарования ему в 1770-м высшего для не родственника короля титула маркиза и города Помбал в полное и неограниченное управление. В общем, вполне по заслугам. Конфискация колоссальных владений клана Тавора, а вскоре и земель, принадлежавших Ордену сердца Иисуса (все иезуиты были высланы из страны), позволила, - после награждения «добродетельных подданных, способствовавших изобличению ужасных злодеев», - крепко пополнить королевскую казну, что, в свою очередь, сделало возможным проведение многих полезных государственных программ. Более того, жесткие и всегда разумные действия Помбала (именно под этим именем Карвалью в конце концов вошел в историю), в итоге привели к уникальному для Европы результату: довольно отсталое католическое государство превратилось в буржуазное без, казалось бы, неизбежных религиозных реформаций и гражданских войн. Духовенство перестало претендовать на особую роль, в стране появилось и быстро прижилось светское образование, безболезненно прошла и конфискация церковных земель. Редкие вспышки недовольства подавлялись легко, практически, играючи – поддерживать мятежников люди, даже ненавидевшие первого министра всей душой, боялись. Иное дело, что ненавидевших было много. Больше, чем следовало бы иметь разумному человеку, вся власть которого основана исключительно на абсолютном, практически рабском подчинении его воле правящего монарха. Возможно, маркиза, как писал он много позже, «ободряло то соображение, что сердечные колики, столь жестоко мучащие меня, не позволят мне пережить обожаемого короля», но Провидение, в которое Помбал, похоже, не верил, распорядилось иначе. В феврале 1777 года Жозе I, в отличие от своего министра, никогда и ничем не болевший, скоропостижно скончался. Первым же приказом новой королевы, Марии, стало распоряжение (уже много лет, как заготовленное) об отмене (впервые в Западной Европе) смертной казни за все преступления, «кроме измены в военное время и особых злодейств, но не иначе как по прямому позволению монарха». Вторым – указ об освобождении политических заключенных. Третьим - о немедленном увольнении маркиза, при одном имени которого ей становилось дурно. Было объявлено о создании специальной «жунты справедливости», куда следовало обращаться всем, имеющим претензии к бывшему главе правительства или знающим хоть что-то о его неблаговидных делах, причем, проявляя утонченность, достойную самого Помбала, под арест королева старика не взяла, запретив, однако, покидать территорию Португалии (что он собирался сделать) и приставив охрану, чтобы не сбежал без спросу. 

Несгибаемый

Официально считалось, что запрет будет снят, если «жунта» придет в выводу, что в действиях отставного диктатора не было «лицемерия, своекорыстия и мстительности», однако всем все было ясно. Да и факты наружу полезли интересные. Обвинения в казнокрадстве, правда, не подтвердились, но было выяснено и доказано, что министр содержал и хорошо оплачивал целый штат лжесвидетелей, показывавших под присягой то, что он им приказывал. Помимо этого, он щедро награждал судей за принятие нужных решений, а главное, нарезал многочисленным племянникам поместья из бывших земель Тавора, оформив это как вознаграждение за «важную помощь в раскрытии заговора». Да и сам неплохо поживился, изъяв из конфискованного имущества шикарную коллекцию живописи, до которой был большой охотник, повелев исключить картины из описи, указав, что они «исчезли неизвестно куда». В октябре 1779 года маркиз был взят под стражу, признал обоснованность всех обвинений и 230 лет назад, 30 января следующего года был приговорен (помните оговорку насчет «особых злодейств»?) к смертной казни, как гласил вердикт суда, «не более жестокой, чем казнь маркиза де Тавора и герцога Авейру». После чего, как сообщают мемуаристы, разыгралась совершенно омерзительная сцена. Выслушав приговор, бывший министр, к изумлению публики, вскочил с кресла, рухнул на колени и пополз через зал к возвышению, где восседала Мария, взывая о милосердии. «Парик при этом сполз с его седой головы, - вспоминает некто Пиреш, юрист, - ужасно искаженное лицо покрылось испариной, лазурные панталоны осквернило мерзкое темное пятно от паха до колен, но более всего потрясла присутствовавших мольба о пощаде во имя человечности и именем не казненных с согласия его светлости младших членов семейства Тавора». Вид описавшегося, до полусмерти перепуганного старика, всегда напыщенного и чопорного, шокировал всех. Королева, резко поднявшись, покинула зал еще до того, как обезумевший маркиз успел доползти до возвышения, и спустя какое-то время через фрейлину сообщила свою волю: подсудимый, «заслуживший тысячу самых страшных смертей, пусть получит полное наказание в Аду». В суетном же мире ему предписывалось встретиться с вышедшей из обители графиней Алорна и другими выжившими членами клана Тавора и «смиренно выслушать все, что они скажут», а затем навсегда покинуть столицу и под страхом «тысячи смертей» не приближаться к королеве ближе, чем на 20 миль. Это указание впредь исполнялось неукоснительно; если Марии доводилось, путешествуя, проезжать мимо владений экс-министра, заранее посланные солдаты вывозили старика из дома на предписанное расстояние. На имя его был наложен запрет: по свидетельству очевидцев, даже много позже, когда министра давно уже не было на свете, одно упоминание его имени вызывало у королевы, «всегда милой и доброжелательной», приступы дикого, долго не проходящего гнева. Впрочем, это маркиза, судя по всему, беспокоило мало. Оказавшись в имении, он «некоторое время болел, но оправился и жил в покое, утешая себя книгами, услаждая перепиской и развлекая охотой», еще более двух лет, до 15 мая 1782 года, когда «в полном рассудке, исповедовавшись и причастившись» отдал душу Богу. Прах его, согласно указу из Лиссабона, был предан земле на сельском кладбище, а позже, уже после смерти Марии, перенесен в Ажуда и захоронен в церкви, рядом с надгробиями аристократов, казненных по делу Тавора. В знак, вы не поверите, «прощения и примирения».  
putnik1.livejournal.com

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»