Геополитическая комедия (2)

Начало здесь.
 Имею Мнение, Хрен Оспоришь
 Геополитика с геостратегией - девушки смешливые. Предполагалось сделать самую малость. Сомкнуть пограничные линии, для чего взяли Яны-Курган, Пишпек, а затем, куда ж деваться, и Чимкент. Всего-то. Хорошо. Взяли и сомкнули. Но тотчас встал вопрос о Ташкенте…

Что тамошний бек мириться со случившимся, дорожа постом, а то и головой, не станет, было ясно, как и то, что хан, при всех своих сложностях, тоже не станет. Просто свои же кочевники, на которых опирается, не дадут. Значит, необходимо идти было на Ташкент. Это, правда, ни в каких первоначальных планах не значилось, но деваться некуда: слишком важный пункт, аккурат рядом с границей, пока он не под контролем, не в безопасности и только что взятые под контроль территории. Тем паче, что до сих пор были только цветочки, а ягодки еле-еле намечаются. «Не представляйте кокандцев, - писал Черняев, - такими, какими они были в Пишпеке и других селениях; у них руководители не хуже наших, артиллерия гораздо лучше, доказательством чему служат нарезные орудия, пехота вооружена штыками, а средств гораздо больше, чем у нас. Если же мы их теперь не доканаем, то через несколько лет будет второй Кавказ». Возможно, он, по характеру, и преувеличивал, но, как бы там ни было, первый, бестолково организованный рейд на Ташкент сорвался, были потери, и дело стало вопросом престижа, который в Азии – всё. Россия перешла Рубикон, став фактором политики Средней Азии, и уйти от этого факта было уже некуда. К тому же, неудачи Коканда вообще и Черняева под Ташкентом вызвали пристальный интерес Бухары, очень неравнодушной к «ферганскому» транзиту. А репутация Бухары была очень конкретна. О ней с придыханием говорили решительно все информаторы. Что многолюдна, хорошо вооружена, богата, авторитетна , наконец, в отличие от несчастного Коканда, не истерзана усобицами. Дать болезненно честолюбивому эмиру Музаффар-хану стать, подобно отцу, региональным гегемоном, означало собственными руками создать себе проблему. А следовательно, вопрос о Ташкенте, который он уже видел своим, силою вещей выходил на первый план. Тем паче, в городе уже возник заговор знати, готовой при первом удобном случае открыть ворота. Правда, мулла Алимкул, регент при кокандском хане, очень волевой и влиятельный, заговор пресек, сколько-то глоток вскрыл и официально заявил, что не отдаст «город-цветок» ни России, ни Бухаре, но, если уж вовсе приткнет, то «в крайнем случае предпочтет передаться русским».

Что делать в такой ситуации, военному ведомству России было понятно, но вот как оформить, неясно совершенно, тем паче, что Ташкент ни в каких инструкциях не значился. В связи с этим, военные послали запрос в МИД, от себя добавив, что надо бы действовать решительно, но это уж на усмотрение государя. Ответ последовал воистину дипломатический. «Мы решили, - сообщали мастера утонченный формулировок, - не включать этот город в пределы Империи, признав несравненно для нас выгоднейшим ограничиться косвенным на него влиянием, весьма действительным по близости наших военных сил. Но весьма может быть, что для нас было бы гораздо выгоднее, если Ташкент успел бы отмежиться от Кокандского ханства и образовать по-прежнему независимое владение. В некоторой зависимости от Коканда, именно несколько зависимый от нас Ташкент будет служить нам лучшим залогом в исполнении ханом условий доброго соседства. С восстановлением же прежней независимости, город этот, в независимом положении, но несколько зависимый от нас, послужит удобным оружием, в случае необходимости действовать на Коканд и отчасти на Бухару, и вместе с тем становится для нас оградою против всяких внезапных покушений Коканда и Бухары... Оставаясь верным к общему началу, что нам следует избегать вмешательства во внутренние дела ханства, необходимо было бы и окончательное устройство судьбы Ташкента, его независимости или сохранения в зависимости, предоставить ходу событий». Если кто понял с первого раза, завидую. Я сумел понять с третьего. Если не ошибаюсь, мягко подтверждая, что протекторат, как конечный финал, желательнее всего, МИД России насчет Ташкента не сказал ничего конкретного, по сути, устраняясь и оставив решение практических вопросов за армией, дав ей понять: мол, в случае чего мы подтвердим, что в курсе. Получив такое послание, Черняев взрыл землю копытом, требуя тотчас брать Ташкент, делать независимое ханство и брать его под прямое покровительство России. Он был оскорблен провалом рейда и жаждал реванша. Правительство разрешения не давало, но многозначительно подбрасывало вспененному генералу войска, - естественно, сугубо для защиты, - в конце концов, назначив его губернатором вновь созданной Туркестанской области, да еще и с «особыми» полномочиями.





"Да" и "нет" не говорите...


В итоге, единственным точным и недвусмысленным указанием оказался тот самый третий пункт известного Указа: «а действия отдать на усмотрение корпусных командиров». Это, собственно, ничего не означало, поскольку подразумевалось совсем иное, но пояснений к пункту не было, а следовательно, генерала ничто не связывало. Кроме «усмотрения», согласно которому Михаил Григорьевич и решил выйти по всей линии границы на реку Сыр-Дарью, как «естественный рубеж с Бухарским ханством», указав в донесении, что не может гарантировать лояльность Бухары. Во всяком случае, пока «самым явственным образом не покажет эмиру, какими могут быть последствия». Разумеется, - Черняев на это, безусловно, рассчитывал, - его точку зрения мгновенно поддержали и в Оренбурге, прямо сообщив в столицу, что «Течение Сыра должно быть твердыми мерами обеспечено для нашего судоходства». Сказано – сделано. Ни в коем случае не аннексии ради, - на это никто полномочий не давал! - но только обеспечения судоходства для в конце апреля русские войска заняли крепость Нияз-Бек, тем самым взяв под контроль снабжение Ташкента питьевой водой. Как бы намекая, что ежели что, так, извините, сами понимаете, но пока все в порядке, так нет проблем, пейте на здоровье. А вскоре в одной из стычек около Ташкента погиб мулла Алимкул, и это поменяло расклад капитально. Эмир Музаффар, побаивавшийся киргизского аталыка, умевшего подчинять проблемные киргизские и казахские кланы, тотчас расправил крылья и нацелился на Коканд, куда его звал в очередной раз изгнанный хан Худояр. Параллельно повелев стягивать войска под Ходжент, важный и сам по себе, но еще более, как плацдарм для атаки на Ташкент. Тут же в «городе-цвете» резко пошли вверх акции недобитой покойным Алимкулом «бухарской партии», и Черняев мгновенно отреагировал: 15 июня 1865 года русские части подошли к городу, а на следующий день без особого труда его взяли.Однако взять – полдела. Что делать с Ташкентом, по-прежнему было неясно, даже еще более неясно, чем до покорения. Ценность его во всех смыслах, разумеется, понимали все, но дальше начиналась сплошная печаль. Вернуть Коканду? Это значит, вернуть врагу, - собственно, той же той же Бухаре, - и ради чего тогда старались? Можно, конечно, помочь обрести суверенитет и взять под крыло, но и это как-то не совсем.

Военное ведомство осторожно предлагало все-таки вернуть, но вернуть, скажем так, условно. Ибо «Хан, поставленный нашим правительством, в глазах народа будет таким же русским чиновником, которым управляются они и теперь, но с тою разницей, что власть нашего чиновника они признают, потому что видят в ней силу, и выйдет, что мы только лишимся средств, которые будут выделены на содержание хана». Вообще, вопросов возникло более чем. Оренбургский генерал-губернатор разъяснял столице, что «правительства сих ханство должны быть к нам в вассальных отношениях и представлять ручательства для нашей торговли и спокойствия границы, но как этого добиться от такого народа, как азиатцы, не занимая постоянно вблизи Ташкента угрожающей позиции и самостоятельных постов по реке?» И так далее. Короче говоря, по мнению военных, возвращать ситуацию к бывшей ранее не следовало ни в каком варианте, а позволять ей зависать они сами не собирались, поскольку выжидать означало вдохновлять эмира. МИД, со своей стороны, интерес к Ташкенту, как таковому, утратил вовсе, зато с восторгом превратил его в предмет дискуссии. Поскольку перетасовка региона, естественно, вызвала сложности в «европейском концерте», но поделать Европа не могла ничего, Лондон, весьма взволновавшись по поводу Индии, стал нежданно пушист и восю выражал готовность «учесть российские интересы в Европе». Это уже окупало все затраты, и теперь мнение министра иностранных дел звучало уже не совсем воркующее: в его докладе государю прямо указывалось, что «Ташкент есть узел нашего влияния в Азии». В целом, МИД рекомендовал: (а) оставить в крепостях гарнизоны, но непременно позаботившись о том, чтобы это выглядело как согласие на просьбу жителей Ташкента, и (б) жестко припугнуть эмира, однако, не угрожая взятием Бухары, потому что сил брать Бухару нет, а значит, блеф легко вскроется, и уважение уменьшится. Вот кабы можно было взять, тогда да, а так лучше быть помягче, но притом и пожестче. Опять, то бишь, волна сплошной дипломатии. Оренбург, со своей стороны, четко требовал город разоружить, стены снести, а затем создать автономное княжество – если нужно, в составе Кокандского ханства, но обязательно под протекторатом России. Иными словами, вояки, полтора века отвечавшие за покой в Степи, считали, что важнее держать в руках Азию, нежели ублажать Европу, а дипломаты колебались, указывая, что «Если мы будем расширять наши пределы только потому, что будем желать присоединять к себе каждое воинственное кочевое племя, могущее делать набеги, то вряд ли удастся нам когда-либо остановить свое движение на юг». Не возражали, то есть, но и советовали не зарываться, ибо «тем самым можно вовлечь себя в неизбежные затруднения». В том смысле, что, как писал министр иностранных дел своему коллеге в погонах, - «сколько подобное предписание поднимает крику и как оно подорвет последнее к нам доверие в Европе, нельзя и предсказать. Право, игра не стоит свечей».



Hello, I'm your aunt!

Некий резон в сих словесных пируэтах имелся. Даже немалый. Военные это признавали, соглашаясь, что «течение Сыр-Дарьи вне наших пределов представляет собою торговую артерию, а не базис военных действий», однако делая упор на то, что «дипломатия азиатцев иная, нежели у нас, отчего военные плаванья по Сыру необходимы. Но не ради покорения бухарцев, а ради ослабления угрожающего нам преобладания Бухары». И тут были абсолютно правы. Азиатская дипломатия, в самом деле, резко отличалась от европейской. Пока Петербург рассуждал и философствовал, а Оренбург рубил правду-матку, Музаффар не терял времени даром, стремясь отщипнуть от владений ослабленного до предела Коканда чем больше, тем лучше. В первую очередь, конечно, Ташкент. В «городе-цветке», не глядя на наличие русских войск, объявились бухарские сборщики налогов и сотрудники эмирской «мухабарат» (или как она там называлась), запрещавшие населению поставлять «неверным» провизию и фураж. Их боялись, их слушались. И не продавали. А поскольку реквизиции в мирном городе проводить царского позволения не было, а законы войны такое запрещают, но солдатикам, тем не менее, надо кушать, Черняев, к его, как он писал, «немалому огорчению», просто-таки пришлось 13 и 14 сентября занять городки Той-Тюбе, Пскент и Келеучи. Что, как рапортовал он, «передавая в наши руки всю хлебопашную часть Зачирчикской страны вплоть до гор, имело самые благоприятные последствия на окончательное водворение спокойствия в Ташкенте. Слухи о возможности внезапного движения Бухарского эмира прекратились. Подвоз продовольственных припасов возобновился, и цены на все продукты значительно понизились, заготовка провианта и фуража для наших войск идет довольно успешно… Для сохранения же в этой стране порядка и спокойствия я полагаю достаточным, не двигаясь далее бескрайней необходимости, занимать только крепость Келеучи». Согласитесь, никаких агрессивных замыслов. Суровая жизнь диктует суровые решения, и все. Можно даже Пскент и Той-Тюбе вернуть, чтобы не обвиняли непонятно в чем. Ведь не в них дело, а в том, что, как бы то ни было, в рамках решения продовольственной программы 6 сентября русские войска вышли на подступы к Ходженту. То есть, уже к самому порогу Ферганской долины. А тем самым на пусть и очень дальние, но все-таки подступы к Британской Индии, что давало России дополнительные и очень реальные козыри для очередных арий в «европейском концерте». И Черняев, хотя сто раз солдафон, это отлично сознавал. А сознавая, вовсю использовал, играя на самых чувствительных струнах петербургских скрипок.

«В нынешнем году, - писал Михаил Григорьевич, - я буду твердить, что, порешив с Кокандом, нам нужно во что бы то ни стало предупредить англичан на Аму-Дарье или, лучше сказать, не допустить их влияния по сю сторону Гиндукуша. Иначе мы поменяемся ролями: вместо того, чтобы угрожать положению англичан в Индии, мы сами будем опасаться за свое в Средней Азии. Весьма быть может, что для этого предупреждения не потребуется вовсе непосредственного занятия, что в настоящее время и сделать нельзя, но зевать невозможно». Что самое интересное, бил в точку. В архивах российского МИД хранятся документы, однозначно свидетельствующие о планах Лондона организовать судоходство по Аму-Дарье, обеспечив своим судам (и войскам) при надобности выход в Арал, то есть, в тыл русских войск. России пришлось срочно усиливать занятие и укрепление дельты Аму-Дарьи, в результате чего англичане, хоть и возмущенные агрессивными действиями Петербурга, свой план отменили: как бы они ни торопились, Аральская флотилия была уже слишком сильна. Тем не менее, летом 1865 года в Бухаре побывала с визитом «военно-географическая» британская миссия, пытавшаяся убедить Музаффара согласиться на создание союза Бухары, Хивы и Коканда, обещая помочь в реализации. Однако эмир, уже въявь видя себя «ханом ханов» и «повелителем повелителей», предложением пренебрег, и миссия отъехала восвояси еще до «появления снега на Гиндукуше». Несмотря на это, сам факт явления «военных географов» рассердил Петербург, государь, видимо, изволил нахмуриться, и МИД сделал все, что мог, чтобы британской разведке стало известно, - но без всяких подробностей, - о приезде в Ташкент посланцев кашмирского оппозиционера, магараджи Рамбир Сингха, интересовавшегося, не собирается ли Россия идти в Индию. И если да, то не может ли он быть чем-то полезен. А также, - опять без деталей, - их встрече с компетентными лицами.




Мужик сердитый

 


На том первый акт и завершился. Этюд, начатый единственно с целью укрепить границу, слегка, - самую чуточку, - потеснив кокандцев, закончился тем, что в сфере прямого российского влияния оказалась территория, прямо присваивать которую никто еще год назад даже не думал. Но не простая. Её геостратегическую важность, - имея в виду водные ресурсы Сыр-Дарьи и важнейшие оазисы региона с перспективой выхода в Ферганскую долину и на юг Междуречья, - трудно было переоценить. Плюс ко всему Коканд, где в связи со всеми ханскими успехами началась очередная смута,  завершившаяся оккупацией города бухарцами, окончательно выпал из колоды. Зато против русских, кося кровавым глазом, стояла Бухара, казавшаяся на тот момент чем-то очень серьезным и крайне опасным.  Поэтому осенью 1865 года русское командование решило все же не очень обострять, а попробовать сесть за стол переговоров и поговорить с эмиром о возможных компенсациях за доставленные беспокойства. В Бухару отправилась миссия подполковника подполковника Глуховского, наделенного весьма широкими полномочиями. Чимкент, конечно, никто бы эмиру не предложил, это уже было российское, а значит, святое. Ташкент тоже. Это было еще не российское, но чересчур. Тем не менее, некоторые интересные наметки имелись. Однако, в этом уже не было никакого смысла: Музаффар не собирался ни с кем и ни о чем говорить. Люто завидовавший жуткому, но великому отцу, ни в грош его не ставившему и чуть не отстранившему от престола, жестоко обиженный на собственных беков, которых никак не удавалось заставить себя уважать, эмир, превратив, наконец, Коканд в марионетку, познал вкус славы, и его понесло вразнос. Он собирался брать Ташкент, потом Чимкент, а потом как получится.

Безусловно, Музаффар-хан не слишком хорошо понимал реалии. Лучше всего свидетельствует об этом его известное письмо каратегинскому беку: «Если неверные вынудят меня обнажить меч, я, с помощью Аллаха, предложу им милость и подарю мир только на развалинах Оренбурга» (позже, за пару часов до «Ирджарской битвы» он повторит то же самое, только на сей раз помянув Петербург). Но это уже не его вина. Его так учили. В любом случае, под всяческими благовидными предлогами посольство задержали (фактически, это был арест, хотя и домашний, и очень почетный). Подполковник и его люди ждали аудиенции, ели халву, жарили шашлык и слушали павлинов, а Владыка Правоверных тем временем общался с духовенством. Затем, получив должные фетвы, с помощью самых авторитетных мулл убедил беков и племена, вплоть до самых непокорных, подчиниться, - и в конце 1865 года, как известно, объявил «неверным» джихад. Первым итогом которого, как опять же известно, стал переход под прямой контроль русских войск запада Ферганской долины, включая крайне важный во всех смыслах Ходжент. Но об этом, то есть, о войне, - позже. Если увижу смысл.

Продолжение, возможно, следует.
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»