Брат-2 (4)

Окончание.

Бой покажет 

В сущности, Симбирску предстояло стать лакмусом разинского «войска». Оселком проверки его на прочность. До сих пор «воры» фактически не воевали, потому что стычки с отрядами, мгновенно переходящими на твою сторону, взятие городов, открывающих ворота и одно-единственное нападение из засады на вдесятеро меньший отряд войной не назовешь. Теперь драться предстояло всерьез. Кремль в Симбирске был крепкий, комендант, Иван Милославский, - свойственник царя, из рода, славного упорством, гарнизон укомплектован стрельцами не сомнительными, а надежными. К тому же близ города стояла первое регулярное соединение, сформированное специально для борьбы с бунтовщиками, - отряд дворянской конницы во главе с блестящим полководцем Юрием Барятинским. 

Отряд, правда, маленький, всего несколько сотен, так что помешать высадке орды не смог, но и отступил к Тетюшам, потерь почти не понеся, зато сам так искусав нападавших, что те решили князя не преследовать. Вслед за чем «войско» играючи взяло город (по той же схеме – ворота были открыты сразу). А вот в Кремль уперлось. И надолго. Собственно, навсегда. Несмотря на четыре штурма. Как выяснилось, если враг сопротивляется, его можно и не победить. Так и протоптались на месте почти месяц, теряя драгоценное время. Правда, не совсем без толку. Летучие отряды разъезжали по краю, баламутя все и всюду: и вольных (в смысле, беглых) крестьян, опасавшихся прихода помещиков в эти еще недавно пограничные земли, и – в первую очередь – туземные племена, недовольные появлением чужаков, а особенно христианизацией. Силком, правда, в церковь никого не тащили, но все равно, жрецам конкуренция очень не нравилась - не так уж давно, всего лишь в 1655-м, за излишне успешные проповеди язычниками был убит Михаил, архиепископ Рязанский. Так что край полыхнул. Но для «войска» толку в том не было. Бунтари убивали своих начальников, жгли церкви и на том успокаивались. А Барятинский, между тем, возвращался к Симбирску, ведя уже не пару эскадронов, а нормальную, хотя и много меньшую числом, нежели «войско» (около 3 тысяч сабель) армию.

Малой силой, могучим ударом

И в первом (он же последний) настоящем бою, близ Свияжска, атаманские скопища были полностью разбиты. Не помогло ни воинское искусство донцов, ни масса агрессивной гопоты, ни даже слава «характерника»-чудодея, неуязвимого для сабель и пуль. Хуже того, сам Разин был ранен, что мгновенно уронило моральный дух «детушек» ниже плинтуса. Тут, кстати, интересный нюанс. Все без исключения историки, симпатизирующие «пламенным революционерам», в один голос твердят, что, дескать, атаман был ранен так тяжело, что впал чуть ли не в кому, и казаки далее действовали без его ведома. Да только в источниках об этом ни слова. Может, оно и так, а может быть, просто выдают желаемое за действительное. Наверняка известно одно: битва еще не закончилась, а «ближний круг» уже покинул поле боя, увозя раненого с собой, а добравшись до стругов, отплыл вниз по реке, бросив толпы соблазненного ими же разнообразного люда. Конница же Юрия Никитича гнала побежденных до самых стен Симбирска, где их и встретил в бердыши вышедший на вылазку гарнизон Кремля. Если верить летописям, из «войска» не спасся почти никто. Кого не убили сразу, тех повесили в последующие дни. Параллельно добивали и мелкие банды в лесах – эти вояки умели лихо измываться над безоружными, но серьезное сопротивление силе оказывали очень редко. Хотя, конечно, бывало всякое: некоторые «малые атаманы» гуляли по краю еще месяца два, подчас создавая даже определенные сложности. Но Россия, бесспорно, была спасена. «Войска» и его атамана больше не было. «Если бы успех этой битвы остался на стороне Разина, - пишет Костомаров, и с ним сложно не согласиться, - мятеж принял бы ужасный размер. Стенька находил сочувствие не только в окрестных жителях, но и в дальних углах России; масса поднялась бы страшным пламенем. Борятинский одним днем все разрушил. Как, с одной стороны, успех Стеньки увеличивал число его сообщников, так, с другой, один его проигрыш уронил его значение в глазах обольщенного им народа».

Адын, савсэм адын

Фарт иссяк. Внезапно, как оно обычно и бывает. В Среднем Поволжье еще шли бои, затем казни, не более, впрочем, а то и менее жестокие, чем преступления, а города, еще недавно боготворившие «чудодея», теперь проклинали вчерашнего кумира. В Саратов его не впустили. В Самару впустили, но как-то нехорошо, сквозь зубы. В Самаре, кстати, некая старушка, сын которой пропал под Симбирском, спросила Степана (который, выходит, не так уж и в коме был, если аудиенции давал): где, мол, мой сын? И получила ответ: «Ты, мать, его сама благословила, себя и кори». Короче, все летело в тартарары. Разин зверел, приказывал сжигать пленных заживо, но собрать хоть сколько-то народу уже не мог. К нему перестали идти, и приходилось отступать все дальше, сперва в Царицын, где тоже оказалось неуютно, потом на Дон. Логичнее, казалось бы, в Астрахань – там крепость, там казна, там пушки, там свежее войско, - но не пошел. Как говорят самые симпатизирующие исследователи, «хотелось прийти туда не побитым псом, а во главе надежного войска, однако где это войско было взять?», а если называть вещи своими именами, то просто не рискнул, сознавая, что ни старому конкуренту Усу, ни старому другу Шелудяку уже не нужен. От всей прежней роскоши оставались две-три сотни казаков-первопоходников, да еще отрядик брата Фрола, так и не сумевшего взбунтовать ни Слободскую Украину, ни Тамбовщину. Провалились и попытки «приподнять» Дон, тем паче, что Стенька от неудач и безденежья (все, что имел, растратил, а новое награбленное из-под Симбирска вывезти как-то не вышло), видимо, совершенно обезумел. Если раньше дома он старался вести себя прилично, то теперь, взбешенный тем, что его не слушают, бесчинствовал, словно в Крыму, «прямых старых казаков донских, которые за церковь и крестное целование и за Московское государство стояли… побил и пограбил и позорил». С понятными результатами: явившись к Черкасску, наткнулся на запертые ворота и заряженные пушки, послав «на тайное истребление» крестного едва ли не последних верных людей во главе с Яковом Гавриловым, узнал об их пленении и казни. После этого от атамана побежали все, кто, будучи поумнее, понимал, к чему идет. Шло же к тому, что Стеньку будут брать. Причем, обязательно живым, чтобы на Москве не решили, что кто-то из «домовитых» прячет концы в воду, - ведь, если по большому счету, то Разин сделал для Войска большое дело, оттянув с Дона голытьбу, - и многоумные московские бояре вполне могли заподозрить сговор. Однако самим браться за дело было страшновато: в начале марта на Хопре появился, отступив с Тамбовщины, дядя Стеньки, удачливый Никифор Черток, и все силы уходили на борьбу с ним. В связи с чем в Москву отправилась «особая станица». Объясняли ситуацию, просили помощи: мол, сами можем с Дона не выпустить, но задержать сил маловато. Сами, то есть, просили ввести на Дон войска и сами же просили нарушить правило «С Дона выдачи нет». Впрочем, набор Стеньких вин был таким, что никакая традиция спасти не могла. Там же, в присутствии «станицы», патриарх огласил «злого вора и разбойника Стеньку Разина» анафемой, после чего он вообще перестал считаться человеком. На Дон, согласно просьбе, был отправлен самый, наверное, блестящий офицер войск «нового строя» полковник Касогов с тысячью солдат. Это лишило атамана последних надежд.

Разделка туш

Честно говоря, ничуть не симпатизируя садисту и уголовнику, вместе с тем, немного его и жалею. Наверное, страшно сидеть у себя дома, зная, что бежать некуда, а делать нечего, и только гадая, когда придут. Пришли же в ночь на 14 апреля 1671 года. Стычка то ли была, то ли нет, но если и была, то небольшая, а пушки на стенах Кагальника оказались «дивным чудом» заклепаны – кто-то изо всех сил покупал себе жизнь. Десятку-другому особо удачливых повезло прорваться в степь и уйти в Астрахань, Разина же, с собой, видимо, не покончившего исключительно из страха перед адом, скрутили, заковали. Заковали и Фрола, и еще несколько десятков «больших злых воров государевых». Впрочем, всех пленных тут же, едва довезя до Черкасска, с позволения полковника казнили «по старому праву войсковому», а Стеньку и Фрола отправили в Москву – старшего на телеге, прикованного к виселице, младшего – на веревке, как пса. По прибытии в Белокаменную, как водится, допрашивали, но не долго, скорее для порядку, выясняя, в основном, насчет не существовавших связей с Никоном, а через два дня, 6 июня, атамана четвертовали. Вел он себя, отдадим должное, очень мужественно, что, впрочем, в уголовном мире того времени (отнюдь не только на Руси) считалось правилом для «лихого» человека. Фрол, глядя, как шинкуют старшего, наоборот, испугался и крикнул «Слово и дело!». Получив тем самым и отсрочку (на выяснение государственных тайн), и смягчение казни (спустя пять лет, поняв, что ничего младший Разин не знает, ему без затей, не четвертуя, оттяпали голову). Где-то около этого времени сгнил, наконец, в Астрахани и Василий Ус, а спустя год, успев еще сходить вверх по Волге – путем Стеньки, тоже до Симбирска – был выдан астраханцами в обмен на амнистию и всем надоевший своим зашкалившим за всякие планки террором последний атаман, Федька Шелудяк.

Раздача слонов

И вот что любопытно. Хоть смейтесь, хоть нет, но, как ни странно, своими проделками Степан Тимофеевич оказал и Москве, и Дону немалую услугу. Хотя «домовитых» никто ни в чем не обвинял (Москва слезам не верит, но правду видит), однако при следствии по делу о мятеже и государственной измене выяснилось, что и Дон тоже не без вины. Ясно стало, что станицы «низа», хотя и аккуратно – не уличишь – но играли свою игру. Могли удавить змею в зародыше. Не удавили. Попытались, и не без успеха, использовать сперва Уса, а потому и Стеньку с их болезненными амбициями для «демографической разгрузки» территорий Войска. Вели с атаманом дела. Не проявили желания «живота не пожалеть» ради государственного покоя. Не уберегли Евдокимова. Да и молодежи немало со Стенькой ушло из «низовых» семей. Короче говоря, и не виноваты, и в то же время кругом виновны. Посему, посоветовавшись, Тишайший указал, а Дума приговорила впервые в истории привести Дон к присяге. В Москве ее без спора принесли лидеры «станицы», в том числе, естественно, Корнила Яковлев, а на месте провести церемонию поручили полковнику Касогову, солдаты которого были весьма убедительным аргументом против возражений на предмет «прежде государям без крестного целования служили». Поупиравшись четыре дня и видя, что торг здесь неуместен, донцы в итоге смирились и 14 июня (по старому стилю) в Черкасске от имени всего Войска была дана клятва на кресте в верности царю-батюшке. Заодно ввели и реестр. Но не такой, какой вводили поляки в Малороссии, а, скорее, статистический, для учета в приказах. Никаких ограничений не было, просто из Москвы прислали две шнурованные книги, куда вписали всех присягнувших. Одну вслед за тем вернули в Белокаменную, другую оставили в Черкасске, обязав войскового атамана впредь до того, как вписывать нового казака, приводить его к крестному целованию. Никаких иных кар и ограничений не ввели, все права и вольности, вплоть до «С Дона выдачи нет», остались в силе, однако Дон, избежав опасности разделить грядущую судьбу Запорожской Сечи, сделал первый шаг по пути интеграции в государство. А цепи, в которые был некогда закован «вор, изменник и чародей», долго еще хранились в соборе Черкасска, причем легенда гласит, что были, если вглядеться, то ли неотмываемо закопченными, то ли даже немного обугленными. И это, в общем-то, все, что мог и хотел я рассказать про удалое житье атамана…

putnik1.livejournal.com
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»