Брат-2 (3)

Продолжение. 

Обратной дороги нет

Вот тут, на гребне регионального успеха, перед Степаном Тимофеевичем ребром встал извечный российский вопрос: «Что делать?». Завести воплем «На Москву!» круг, - одно дело. Реально идти на Москву – совсем иное. Но, с другой стороны, пять тысяч пацанов, это серьезно. Они все хотели есть, пить, - и они все хотели идти на большие дела. Неважно какие, - атаману слишком верили, в его удаче не сомневались. Единственное, чего нельзя было делать, - это сидеть сиднем: ватага могла устать, оголодать и разойтись, а то и сама принять решение, оставив атамана в одиночестве. А на нем уже «висел» утопленный Евдокимов, да и крестный мог предъявить вполне конкретные претензии. 

Еще раз повторю: захват полной власти на Дону, с террором и «дуваном» станиц «низа» ровным счетом ничего не решал. Во-первых, драться пришлось бы всерьез. Да еще переступив через все старые связи, обязательства и дружбы. Но даже если переступить и даже в случае победы, на вопрос «Что делать?» ответа не выходило. Рано или поздно пришли бы стрельцы. Или татары. Или и те, и другие вместе. Но главное, обладание разоренным Доном не давало никаких реальных преференций. Основой программы Разина было: походы, походы и еще раз походы. Этого хотела банда: и те, кто уже успешно сходил, а теперь пропил наворованное, и те, кто еще не ходил, но очень хотел. Вариантов, по сути, оставалось немного: или опять персы, или все-таки турки. Но до персов надо было еще дойти, через Астрахань, которая на сей раз уже не пропустила бы. К тому же Иран уже был в курсе, кто такие «воры» и городки на Каспии теперь не были легкой добычей, а пара-тройка «рештских обид» поставила бы точку на легенде о «непобедимом кудеснике». То же самое и турки. Порта была на взлете, не то, что полвека назад, её разведка работала отменно, её агентура в Степи действовала активно, так что Азов был укреплен очень сильно, взять его наскоком рассчитывать не приходилось. И в любом случае, по возвращении пришлось бы опять-таки столкнуться со стрельцами – Москва не упустила бы случая занять опустевший Дон. А тут еще около Паншина городка на соединение с Разиным пришел до сих пор выжидавший Ус со своим двухтысячным скопищем и заявил, что признает Стеньку старшим. В связи с чем, времени на раздумья не осталось вовсе. Семь тысяч – это больше, чем пять тысяч, но для людей Уса авторитетом был только Ус, Стеньке уважение еще надо было зарабатывать. К тому же люди Уса, в основном, состояли не из уголовного элемента, а из беглых. Для которых «повидаться с боярами» в составе такой толпы было самым милым делом. Медлить дальше означало бы силой вещей уступить первенство Василию Родионовичу, которому, в отличие от Разина, терять было нечего – в это время он уже сильно хворал какой-то очень нехорошей, паскудно быстротекущей кожной болезнью – то ли экземой в крайне тяжелой форме, то ли «стремительным» раком кожи. В общем, соединение двух бригад стало «точкой невозврата». Не знаю, сумел ли Степан Тимофеевич это осознать, но он был уже заложником собственного «войска», а реальный выход оставался только один – тот, о котором он раньше криком кричал, но реализовать не спешил. Теперь оставалось решать не что делать, а как. 

Нормальные герои всегда идут в обход

Признаем сразу: Разин был не дурак и не профан в политике, пусть и региональной. О мятежах в Малороссии он знал. Отличие своего положения от положения бунтовщиков из Запорожья понимал. Разница же эта заключалась в том, что, если коллеги из Сечи хотели, в основном, легализоваться, записавшись в расширенный реестр, никак не посягая на основы, то донской реестр был в ведении Дона, а врагом выступала православная Русь во главе с отблеском Христа на грешной земле. Иными словами, если уж приходилось воевать, то до конца. До парада победы на Красной площади. А любая ошибка была смерти подобна. Поэтому, видимо, направлением главного удара и не выбрали то, которое казалось наиболее естественным – по прямой через Воронеж, Тамбов и Тулу на Белокаменную. Коротко-то оно, конечно, коротко, но (Ус не мог не предупредить) именно на этом направлении стояли отборные царские части, именно здесь гуще всего было дворянство, которое, учуяв опасность для своих поместий, мгновенно создало бы ополчения. И, наконец, крестьяне были по уши заняты в полях, так что на всякое баловство поднять их всерьез можно было не раньше осенней жатвы. К тому же очень не хотелось оставлять базу – Дон - в полной власти «домовитых». Сами по себе они, конечно, сидели бы и ждали, но им вполне могла подойти подмога с царским указом из Царицына, а то и самой Астрахани. По всему выходило, что идти надо на Волгу. Там города были относительно невелики, гарнизоны комплектовались из стрельцов не слишком надежных (чуть ли не сосланных за провинности), там были пушки, запасы пороха. В конце концов, там был источник пополнения, не нуждавшийся в агитации – башкиры, уже воевавшие с воеводами лет восемь назад, очередная волна волжской «сарыни» и уже вполне сочувствующие Разину посады, которые недаром же в прошлом году щедро поили и кормили байками. Ежели, Божьей волею, получилось бы дойти до Нижнего Новгорода, разговор с Москвой мог стать очень конкретным. Естественно, кое-какие силы нужно было оставить и в тылу – на предмет подрывной работы в городках Слободской Украины. Что и было поручено Фролу, родному брату Стеньки. 

Праздник непослушания

На первых порах все пошло, как по маслу. И на вторых тоже. Лихие попойки «воров», разбивание тюрем и прочее за год не забылись. «Сочувствующих» в городах было полным-полно, прямой агентуры тоже. А тут пошли и «прелестные письма», сулившие всем, все и много. Это действовало и на «второсортных» стрельцов. Царицын открыл ворота без боя, воеводу Тургенева (Унковскому повезло, его уже отозвали) и тех, кто остался верным присяге, убили, убили и всех, у кого можно было чем-то поживиться. Миловали лишь готовых, забыв гордость, ползать у атамана в ногах, как воеводский племянник: Стеньке это, видимо, очень льстило. Затем перехватили в степи большой отряд московских стрельцов, напали неожиданно и смяли массой, после чего развернулись на посланную из Астрахани экспедицию во главе с уже известным нам князем Львовым. Эти, в отличие от москвичей, и драться не стали, а сразу кинулись обниматься с братвой, обещая «отныне стоять друг за друга душой и телом». Всех, кто призывал хранить верность присяге, естественно, перебили, помиловав только иностранного инструктора, голландца Фабрициуса (видимо, он был очень хорошим парнем, смерти которого никто не хотел, да и соблюдать присягу вряд ли призывал). По старой памяти лично Степан сохранил жизнь и «названному отцу», князю Львову, хотя тот пощады не просил и вел себя красиво. Вскоре взяли и Астрахань, причем штурм был, скорее, демонстрацией, нежели чем-то серьезным. Популярность Стеньки там была беспредельна, стрельцы, в основном, из сосланных за разные мелкие проступки, к тому же обиженные на воеводу из-за недоплаты жалованья (в чем там было дело, в казнокрадстве или в штрафах за очередные художества, понять трудно). К тому же, город был буквально напичкан «сочувствующими». Их ловили, сажали, казнили, но меньше их не становилось. Не помогли даже срочные раздачи долгов по жалованью за счет церкви. В ночь на 22 июня Разин занял главный город тогдашнего российского юга. Стены пали почти без боя, но драка на улицах вышла серьезная, после чего всех, посмевших сопротивляться (всего 441 человек, включая подростков и женщин) казнили. На сей раз не просто рубили головы и топили, а получали удовольствие. «Астраханский народ, - сообщает Костомаров, - озлобился до неистовства». Убивали не по приговору круга, а просто так, по принципу «обидел – получай», а то и «слишком красно одет». Людей вешали за ноги, на крюке под ребро, рубили руки и ноги и отпускали ползать, истекая кровью, так что воеводе, лично сброшенному злопамятным атаманом со стенки, можно сказать, повезло. Правда, однако, и то, что если Ус которому уже на все было плевать, беспредел поощрял, Разин, помня Решт, пытался не допустить превращения «войска» в пьяную толпу. По воспоминаниям Фабрициуса, он «хотел иметь полный порядок», а потому совсем уж утративших меру, если они попадались «батюшке» на глаза, все же казнили. Более того, в какой-то момент он попытался взять под защиту тех «лучших людей», которых голытьба, в первые дни почему-то помиловав, теперь все-таки решила перебить. В ответ на просьбу «вольным людям» было сказано, что город теперь принадлежит им. Так что пусть делают, что хотят, но не раньше, чем он, Разин, уйдет, потому что «без первой вины вторую не ищут». Кстати, сказано – сделано: все несчастные, более полтораста душ, были погублены сразу после ухода атамана. В целом же весь этот кошмар продолжался около трех недель. Затем, оставив в Астрахани – под началом не столько умирающего «воеводы» Уса, сколько братана еще по персидскому походу, крещеного калмыка Федьки Шелудяка, - сильный гарнизон (около тысячи казаков), Степан Тимофеевич повел уже почти десятитысячную толпу вверх по Волге. 

Бесы

Не уверен, читал ли Степан Тимофеевич хоть что-то из Федора Михайловича, напротив, практически уверен, что нет (он вообще письменного слова не любил, считая «боярской хитростью» и все архивы жег подчистую), но психологом был отменным. Основной его задачей было снять как можно больше запретов, учинив на Руси «полную волю» и тем самым подорвав возможность власти сопротивляться, а поскольку абсолютно все дозволено только если Бога нет, по ходу дела отменили и Бога. Во всех взятых городках устраивались показательные «казацкие» венчания: молодоженов (как правило, особо отличившихся братков с невестами – дворянскими дочками и вдовами, выделенными им в качестве приза) водили вокруг дерева, после чего объявляли супругами. По некоторым данным, случались и «казацкие» отпевания, когда богато одетых усопших, привязав к живому дворянину (купцу, священнику и так далее), под пение веселых песен опускали в реку. При этом, однако, уже из Царицына шли, установив на ладье, специально обитой черным бархатом, шатер, где якобы обитал патриарх Никон – недавно низложенный за избыток амбиций, он мгновенно стал популярен в массах (типа, «бояре доброго попа прогнали»). Можно предполагать, что светлую идею подал атаману некий Лазунка Жидовин (видимо, еврей-выкрест), служивший при экс-патриархе лекарем, выслуживший чин «патриаршьего сына боярского» и дико обиженный за опалу босса. Была и еще одна «особая» ладья, обитая бархатом алым, где - опять же якобы - пребывал недавно умерший (то есть, разумеется, на самом деле не умерший, а «сбежавший от бояр и лихого отца») царевич Алексей Алексеевич, обещавший показаться народу только в Белокаменной. Какие планы были на сего «царевича» у Разина и кого он назначил на эту роль, неизвестно, но ясно, что это была уже высшая форма государственной измены: в стране, не так уж давно с трудом пережившей самозванчество и Смуту и еле-еле пришедшей в себя, атаман явно собирался раздуть старые угли. Народу, однако, все это очень нравилось. На призывы разинских посланцев, мелкими отрядами шнырявших по обоим берегами, показательно истребляя всякое начальство, начала откликаться уже не только уже не только портовая волжская гопота и всяческие авантюристы, но и широкие, так сказать, массы. Под сурдинку начали грабить все, что шевелится, недавние язычники – мордва и чуваши, образуя все более масштабные шайки. Легко, без боя, были взяты Саратов и Самара, где Разина встречали хлебом-солью и малиновым звоном, стоя на коленях, что, впрочем, никого ни от чего не спасло. «Войско» росло. Хотя и не так быстро, как хотелось бы атаману, но неуклонно. А для того, чтобы прорваться к Нижнему, в густонаселенные, уже изрядно взвинченные фантастическими вестями области, оставалось всего ничего – пройти Симбирск.


putnik1.livejournal.com
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»