Брат-2 (2)

Продолжение.

Атас!

И загуляли. Крепко загуляли. По страшному. На 24 больших стругах. От Дербента до Баку. И южнее. Можно видеть в этом, конечно, и романтику. Если кому-то в кайф грабеж, насилие и прочие изыски. Можно даже, - вслед за помянутыми мною поклонниками «пламенных революционеров» из числа относительно неглупых, - объяснять творившееся «нравами времени». Когда, дескать, «грабить и убивать чужих было верхом молодечества». Можно даже ссылаться на крымских татар, которые «никого не жалели и своими действиями вызывали ответную реакцию». Да. Но дело-то в том, что персы (вернее, прибрежные азербайджанцы, народ тихий и трудолюбивый) к «крымским» обидам ни с какой стороны отношения не имели. Напротив, по отношению к ним как раз ватажники были теми самыми татарами. 

Причем, когда къырымлы приходили грабить, к их отрядам ни на Руси, ни в Польше никто не примыкал. Здесь же было по-иному. Как писал в отчете некий Ивашка, толмач московского посольства в Персии, «да к ним же пристали для воровства иноземцы, воровские тамошние многие люди». Что и не удивляет: криминалитету, как известно, безразличны национальные и религиозные особенности. Надо сказать, «ворам» повезло. Будь жив великий Аббас, при котором в провинциях царил идеальный порядок, их обнулили бы достаточно быстро. Но Аббас уже спал вечным сном, а его внуку, тоже Аббасу, но не великому, было до деда далеко. До заката Дома Сефевидов, впрочем, тоже, - сил у Ирана хватало. Вот только шахские войска в тот момент были заняты на востоке, где тянулась вечная война с Моголами за Кандагар, а местные ханы, имея маленькие, по две-три сотни сабель, дружины, опасности не представляли. К тому же, Разин, после первых грабежей объявил о готовности «повиниться» и просить у шаха дозволения поселиться в Персии. Под такое заявление из Исфахана пришло согласие принять посольство и поговорить, а хану Решта, самой сильной крепости в тех местах, - повеление взять незваных гостей на довольствие. Дальше случилось не совсем понятное. В общем-то, нельзя исключать даже, что Степан и в самом деле был настроен сделать Персию «новой родиной», основать новое Войско и служить шаху. Почему нет? Но если так, ему стоило лучше следить за своими людьми. Хорошо обеспеченные, они томились бездельем, ходили в поисках развлечений в богатый город, естественно, выпивали в армянских харчевнях (в те времена христианам в мусульманских странах пить позволялось), - и однажды, перепив, начали дебоширить. А когда началась драка, взялись за оружие, порубив недовольных и стражу, после чего, на автомате, начали грабить и насиловать. Причем не только в христианском, но и в мусульманских кварталах. Кончилось, однако, плохо. Гарнизон крепости был силен, а грабеж шел стихийно, так что около 400 подонков жители Решта и ханские воины порезали насмерть, оставшихся же с трудом вывели из возмущенного города сколько-то трезвые Разин и Кривой. Разумеется, кто очень хочет, находит оправдания и этому. Типа, люди «видели слишком мало радости в жизни, чтобы не потянуться к подвернувшемуся, как им кажется, разгульному празднику», а кроме того, беднота не виновата, что «вообще плохо умела просчитывать свои действия в стратегической перспективе». Сам же Разин, мол, «хотя и умел, потому что был крупнейшим политиком и вождем угнетенных классов, но даже он не мог не быть какими-то сторонами своей личности близок не только сильным, но и слабым сторонам этих угнетенных классов». В общем, если по-русски, сам был тем еще алкашом.

Морские рассказы

Ясно, что после такого эксцесса нормальный разговор с шахом не случился. Тем паче, в Исфахане уже получили и письмо от стратегического союзника, где Тишайший подробно объяснял коллеге Аббасу, с кем тот имеет дело. Естественно, «послов» немедленно пустили в расход, а местные ханы получили указание собирать силы. С поручением они справлялись плоховато, за что и расплачивались. Первым за «рештскую обиду» ответил богатый Фарабат. Тамошний хан, будучи во вражде с ханом Решта, купился на нехитрую уловку: Разин сообщил, что хочет отомстить, так что в фрабатцах видит союзников, и под это дело получил для своих людей разрешение посещать город. Пришли ватажники мирно, пять дней вели себя тихо, честно покупали то да сё. В общем, присматривались. А в пятницу, аккурат во время молитвы, «смелым налетом ограбили всех и удалились с богатой добычей». Успев многое поджечь. Тотчас, с ходу, атаковали соседний Астрабад и сожгли его дотла. А потом стало плохо. Города приготовились к обороне, ханы созвали ополчения, нападать стало страшно, а лагерь «воров» на островке Миян-Кале, прозванном местными «Свиным островом», был переполнен разным добром, однако продовольствия не хватало. Попытались грабить туркмен на восточном берегу, где их еще не знали. Но нарвались – в отличие от тихих азербайджанцев, туркменские головорезы отреагировали мгновенно, спастись удалось немногим. Сережке Кривому, например, не удалось. В общем, голодали. А весной 1669 года, когда уже подумывали менять базу, наконец, появились силы правопорядка, - флотилия в 50 небольших судов с экипажем из 3700 воинов, возглавляемая, как пишут поклонники Степана Тимофеевича, «опытным персидским флотоводцем» Менеды Мамед-ханом. Какой он был опытный, ясно уже из того, что взял с собой гарем, сына и дочь. Да и вообще воевать на море персы не умели. В отличие от казаков. Струги Разина атаковали флот с разных сторон, сбили в кучу и расстреливали из пушек и пищалей, пока не начался общий пожар. В общем, уйти сумели только три суденышка, в том числе флагманское, с «адмиралом», бросившим на произвол врага семью и все прочее. Добыча была колоссальна, а ждать новых посланцев шаха страшно, - следующий «адмирал» мог оказаться опаснее. Короче говоря, решили от добра добра не ждать и возвращаться домой. Благо, было с чем. 

Москва слезам верит

В августе 1669 года «воровская» эскадра подплыла к Астрахани. Воеводы, Иван Прозоровский и Семен Львов, оказались в сложном положении. Яицкий беспредел обязывал принимать меры, благо, сил хватало - 4,5 тыс. стрельцов и 500 орудий по тем временам совсем не шутка. С другой стороны, пограничный город был населен сложными людьми, а слухи об удачливых бандитах ходили самые фантастические, вполне могло статься, что астраханские стрельцы и посад пойдут против приказа. Как ни странно, помогла Москва. Можно согласиться с предположением Шамбарова, что тогдашний глава правительства, Афанасий Ордин-Нащокин, отличный дипломат, мало что понимающий во внутренних делах, предполагая, что за Разиным стоит Дон, испугался обострений типа тех, что случились в Малороссии. Поэтому в Астрахань пошел приказ: если «воры» покаются, сдадут тяжелое вооружение, отпустят пленных и пообещают впредь не «воровать», - простить и пропустить. В итоге, получилось забавно. Львов двинулся встречать прощаемых на 36 стругах, - и те побежали прочь. Чтобы сообщить им о милости, гнаться пришлось довольно долго, но когда догнали и все прояснилось, Разин, естественно, заявил, что только и мечтает «все вины государю принести», - после чего беседа пошла совсем хорошо и Львов разрешил ему даже войти в Астрахань, дожидаться ответа из Москвы в человеческих условиях. Судя по тому, что на пиру расчувствовавшийся князь объявил Степана своим «названным сыном», атаман очень и очень не поскупился. После чего, около месяца – пока посольство «кающихся грешников» ездило в Белокаменную, - в Астрахани стоял пир горой. Естественно, власти, во исполнение инструкций, пытались изъять пушки и освободить пленных. Естественно, Разин торговался. Тяжелые пушки, нафиг не нужные отдал, а вот легкие оставил себе, сославшись на то, что, мол, еще через степь идти надо. Не отпустил и пленных, освободив лишь шахского родственника, юного княжича Шабан-Деби, сына неудачливого «адмирала» Менеды-Мамеда, насчет которого у воевод было специальное именное указание. Проблемы, надо сказать, решались легко: у начальников глаза разгорелись не на шутку, а Степан жадиной не был. Правда, воеводские аппетиты, кажется, шокировал даже его: когда Прозоровский начал вымогать у самого атамана какую-то супер-шубу, получить требуемое он получил, но Разин, которому, видимо, шуба тоже очень нравилась, открытым текстом заявил, что за такой беспредел кое-кто еще ответит.

Возвращение блудного попугая

А пока в кулуарах шли переговоры, народ гулял. «Воры» сорили деньгами, поили всех желающих до упаду и понемногу в глазах населения становились небожителями, живущими такой жизнью, какой только и стоит жить. На самого Разина едва ли не молились, по словам Фабрициуса, «заверяя его, что все они не пожалеют сил, чтобы прийти к нему на помощь, что бы он ни начал». Даже показательное утопление в Волге надоевшей наложницы (вряд ли княжны, - тут Стрейс, конечно, опирается на сплетню, княжна была пленницей «особой») восприняли, как свидетельство удали и доказательство мужества. Тем временем, однако, вернулась из Москвы «станица». Вернулась, правда, не без скандала – по дороге развеселые «послы» избили стрельцов сопровождения, отняли у них кошельки, коней и ускакали, но это были уже мелочи, тотчас списанные на «молодечество». Главное, что Тишайший с Думою согласился, чтобы «воры», взявшись за ум, «вины свои заслужили» и «пожаловал вместо смерти дать всем им живот». Вот это уже была победа. Под такую окончательную бумагу астраханский фейерверк продолжался и в Царицыне, где ватажники «учиняли дурости и воровство», по ходу дела выпустив из тюрьмы всех уголовников, а сам Разин прилюдно оттягал за бороду воеводу Унковского, когда-то посмевшего палить по его стругам. А когда специальный посланец астраханского воеводы потребовал вернуть перебежчиков – стрельцов, нарушивших присягу и ушедших в «войско», атаман мало того, что послал воеводу известно куда, но и (возможно, спьяну) примерно в том же духе отозвался и о самом государе. Однако утомляет даже пьянка. Вволю покуражившись, все-таки двинулись на Дон. Кое-кто, как водится, от ватаги отстал, то ли домой добычу увозя, то ли желая продолжить банкет в одиночестве, но основное ядро, тысячи полторы отборных громил, двинулось по зову Степана в верховья Дона. В принципе, после таких успехов удачливые вожаки оседали на «низах», вливаясь в элиту Войска, а Разину и вливаться не надо было, он и так был частью этой элиты, - но предпочел оставаться первым, а не одним из многих, и заложил собственный городок Кагальник, куда вывез из Черкасска и семью. Туда же мгновенно начала стекаться шпана со всего Дона. Думаю, точно угадал Костомаров: Стенька был из тех, кому богатство неважно, можно и в сером френче всю жизнь ходит, а важна власть. Он сытно кормил, щедро поил, умел и поговорить. Это приманивало. Его называли «батюшкой», всерьез считали чудотворцем. К нему шли. Всего за месяц, еще и Кагальник не был отстроен, а полторы тысячи превратились почти в три. И шли еще, и еще. К весне 1670 года собралось не менее 5 тысяч самой отъявленной накипи, которая начала терроризировать и «нижние» станицы.

Так!

В такой ситуации, Москва, встревоженная вестями с Дона, направила опытного человека, Герасима Евдокимова, чтобы выяснить на месте, что к чему. Естественно, не к Разину (кто он такой?), а в Черкасск. Отчет Яковлева был откровенен, вывод из него следовал вполне однозначный: язву надо так или иначе выжигать, а Войску самому уже не справиться. Тут, надо думать, было лукавство. Справиться с толпой швали казаки, скорее всего, могли бы, но смуты на Дону, чреватой неизбежными разорениями, а то и, не дай Бог, появлением татар, они не хотели, предпочитая вмешательство Москвы. Такой вопрос и был вынесен на круг накануне отъезда Евдокимова. Однако Степан Тимофеевич, извещенный доброхотами, переиграл крестного. Никого не предупреждая, он явился на круг во главе всего своего скопища, обвинил «москаля» в том, что тот послан «не царем-батюшкой, а изменными боярами» и велел утопить. Что тут же и было сделано, после чего толпа голытьбы с «верхов», оказавшаяся в большинстве, выкликнула Разина войсковым атаманом, а «Любо!» на предмет очередного похода крикнула на предложение «идти воевать в Русь, изводить воевод». Вместе с тем, террора против «домовитых» Степан устраивать не стал. Возможно, из корпоративных соображений (ворон ворону), но, скорее, тоже, как и крестный, опасаясь междоусобицы, победа в которой была далеко не гарантирована. Корниле Яковлеву, видимо, уже готовому к смерти, было сказано: «Ты владей своим войском, а я буду владеть своим», что означало приглашение к миру. При условии, конечно, что «домовитые» будут сидеть тихо и не мешать.

putnik1.livejournal.com
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»