Босяцкая баллада (2)

С каждым днем «прелестные письма» становились все радикальнее. Кондратий Афанасьевич фантазировал вовсю, с размахом, возможно даже, сам себе веря. По его версии, поддержать мятеж «всею силою» обещали уже и астраханцы (давно и прочно усмиренные), и запорожцы (ни о чем таком пока не слыхивавшие), и терцы, и даже братья с Яика. Речь уже шла о походе на Азов, освобождении «каторжных людей, да кандальных, да работных» и, как основная цель, о походе на Москву.

Окончание. Начало здесь.

Человеческий фактор

С каждым днем «прелестные письма» становились все радикальнее. Кондратий Афанасьевич фантазировал вовсю, с размахом, возможно даже, сам себе веря. По его версии, поддержать мятеж «всею силою» обещали уже и астраханцы (давно и прочно усмиренные), и запорожцы (ни о чем таком пока не слыхивавшие), и терцы, и даже братья с Яика. Речь уже шла о походе на Азов, освобождении «каторжных людей, да кандальных, да работных» и, как основная цель, о походе на Москву.  Вот тут в Черкасске серьезно встревожились. Мавр сделал свое дело и сделал хорошо, но теперь его следовало как-то тормозить, пока Петр не понял, как все запущено и не рассердился всерьез. Крови, однако, никто не хотел. Собрав немалое войско, Лукьян Максимов двинулся на усмирение, - и где-то на Айдаре случилось нечто странное. Сперва маленькая, фактически без жертв с обеих сторон стычка, затем отступление – в полном порядке - булавинского скопища, которое никто и не подумал, вопреки законам степной войны, преследовать, а на следующий день, после долгого ночлега и плотного завтрака, - чудо. Согласно донесению войскового атамана царю, «Закотный городок налетом взяли, тех воров разогнали, ста и еще двум урезали для науки нос, десять и одного повесили за ноги, а иных постреляли». Красиво, да, но в архивах Черкасска сохранилась и другое донесение, предыдущее, на имя самого Максимова, от некоего Ефрема Петрова, атаковавшего и бравшего этот самый Закотный городок. И вот там-то сухо, как положено в ведомственной переписке, сообщается, что «на то место, где воры стояли, и в том месте их, воров, не явилось, только стоит их воровской табор, телеги и лошади». То есть, никакого боя и никаких репрессий не было; «ворам» и их атаману дали шанс уйти куда глаза глядят и больше не отсвечивать. Это было и порядочно (Кондратию Афанасьевичу намекнули, что зла не держат), и мудро, поскольку Петр, при всей своей подозрительной натуре, поверил. Если при первых известиях о гибели Долгорукого он отдал приказ по действующей армии усилить над казаками контроль и даже (на всякий случай) отобрать у них лошадей, то донесение Максимова его вполне успокоило. «То, как ясно ведомо, - писал он Меншикову, - учинилось не бунтом, но те, которых князь Юрий высылал беглых, собрався ночью тайно, напали и убили его. И сами ж казаки ж из Черкасского послали на тех беглых несколько сот». То есть, пусть и с непредвиденными осложнениями (а в каком большом проекте их не бывает?) план удался. Недоверчивый и подозрительный царь не только «купился», но и – при всей своей скупости и стремлении тратить каждую копейку на нужды действующей армии, - послал на Дон «за верность и усердие» колоссальную по тем временам награду, десять тысяч рублей. Почти столько же, сколько отсыпал за реальную Астрахань. Теперь оставалось только решить вопрос с Булавиным, разрозненные отряд которого собрались вокруг Бахмута, невесть чего ожидая. Насколько можно судить по казачьим летописям, решать хотели по-хорошему. Объявленный в розыск, Кондратий Афанасьевич побывал в Черкасске (правда, переодетым, но кого это могло обмануть), встречался, как стало известно позже, уже на следствии, «со старыми со казаками», видимо, обсуждая свою дальнейшую судьбу. Вариантов, собственно, было немного, вернее один, давно известный, - к брату Игнату. На что он, как явствует из документов, согласился и убыл с Дона. Но вместо Кубани вскоре всплыл на Сечи. 

Я пришел дать вам...

Можно предположить, что в это время из подсознания Кондратия Афанасьевича полезли на свет долго дремавшие бесы. Вполне возможно, он мечтал о популярности, о власти, о великих делах, а приходилось прозябать в Бахмуте. Иных объяснений его поступкам я не вижу. Но, как бы то ни было, в Запорожье он шел недаром. Тамошние «лыцари» и вообще никакой власти не любили, а к тому же аккурат в ту пору Мазепа выпросил у Петра – в пользу своего Миргородского полка – богатые рыбные ловли и селитренные промыслы на реке Самаре, и Сечь была в бешенстве. Появление Булавина, сечевикам незнакомого, но с рекомендациями от Драного, который по молодости в Сечи бывал и запомнился, плюс крики о «поругании старой воли» сорвало заслонки окончательно. Старый кошевой, Павел Финенко, умевший кое-как смирять страсти, вылетел в отставку, новым выкликнули Костя Гордиенко, совершенного отморозка, но с мозгами и парой курсов киевской «Могилянки», которого на Сечи называли «Кротом», а Мазепа исключительном «сей злохитрый пёс Костька». Он, будучи избран, идти на Дон «всем войском» панам-товарищам не посоветовал, и его послушались (ума хватило), но желающим крикнули «Любо!». А на запрос Мазепы и воеводы Голицына о выдаче «вора» ответили в том смысле, что с Сечи, как и с Дона, выдачи нет. Да и сил «осилить тех воров» в наличии не имеется. Так что, мол, приходите и берите сами. Что Мазепа и сделал, выслав на «ловлю и поимку» два полка. Однако Булавин искушать судьбу не стал, ушел миром и в марте 1708 года, ведя за собой пару тысяч запорожцев и ораву голытьбы, занял Пристанский городок на «верхах». И взорвалось. К «батьке» кинулись все, кто его ждал всю зиму. Все голые, драные, рваные, каторжные, клейменые и беспалые, не говоря уж о раскольниках. Чего хотеть конкретно, никто не знал, - основным требованием «войска», как следует из документов, было «Идти на добычь!», - но реакция Петра была очень жесткой. Он, видимо, подозревал в происходящем какое-то польское участие, а потому не только приказал Мазепе, которому верил абсолютно, мобилизовать все, что шевелится, но и направил на Дон князя Василия Долгорукого, брата убитого Юрия, дав ему 20 тысяч солдат и фактически неограниченные права. Плюс повеление «ходить по тем городкам и деревням, которые пристают к воровству, и оные жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колесы и колья…». Рекруты, правда, были только-только набраны, так что князю Василию пришлось встать лагерем в Воронеже для обучения, и это – что хорошо понимали в Черкасске, - было для Дона последним шансом. Теперь в непричастность к событиям старшины Петр бы не поверил (а кто бы на его месте поверил?), и последним выходом было самим, пока не пришел Долгорукий, обнулить сошедшего с катушек бахмутского атамана. Вот только сделать это было уже совсем не просто: скопище «Кондрашки» уже перевалило за 20 тысяч, а Лукьяну Максимову удалось собрать то ли втрое меньше сабель, то ли еще менее того – казаки против смутьяна, говорившего вслух то, о чем другие только шушукались, выступать не спешили. В итоге, усмирения не получилось. При встрече войск казаки Максимова потребовали договариваться, Кондратий Афанасьевич возражать не стал, условились встретиться на следующий день, но когда утром войсковой атаман собрал круг, чтобы уточнить условия, Булавин без предупреждения атаковал. Не дрался никто. Некое количество просто сбежало, немало народу перешло и под стяги «батьки», после чего Булавин на плечах бегущих без всякого сопротивления занял Черкасск, созвал круг и был избран войсковым атаманом. Видимо, единогласно: оппонировать в присутствии двадцатитысячной голой и рваной массовки дураков не было. По ходу дела решением того же круга был приговорен и обезглавлен Лукьян Максимов и четверо старшин, считавшихся лояльными царю. Еще одного, Ефрема Петрова, почему-то удавили. Из «лоялистов» уцелел разве что некто Максим Фролов, вроде бы кум Булавина, сумевший (или выпустили?) бежать в Азов. «Нейтралы», в том числе и бывший войсковой Зерщиков не пострадали вообще. Что любопытно, сразу же после круга и казней Кондратий Афанасьевич послал Петру докладную с заверениями в полной покорности, указывая, что, дескать, казненные поплатились «за их донскую неправду», а «от него, великого государя и царя, мы, дети его, не откладываемся». Откровенно говоря, готов допустить, что писалось сие послание от души: всего, чего мог, «батька» уже добился. Фишка, однако, заключалась в том, что, с одной стороны, по понятиям Петра сечь полагалось и повинные головы, а с другой, от самого Булавина уже практически ничего не зависело.

Берите сколько унесете!

Вообще, создается впечатление, что после избрания его войсковым атаманом Кондратий Афанасьевич становится фигурой почти декоративной. Свое «войско» он, во всяком случае, контролирует плохо. Босякам нужна «добычь», а взять ее негде – имущество казненных, конечно, пошло на «дуван», но это были капли в море желающих. Грабить «низовых» было страшновато. Босяки расходились, увязывались за «голыми и рваными», уходившими из чуждого им Черкасска в свои края, где сами себе были войсковыми атаманами и богами земными. Говорить, как это делают поклонники «пламенных революционеров», что, дескать, «Булавин начал рассылать отряды в разные стороны, надеясь разжечь народную войну», на мой взгляд, не приходится, поскольку, в отличие от разинских времен, уходили не мелкие отряды агитаторов, а крупные, по нескольку тысяч соединения. Есть, правда, и такая точка зрения, что Кондратий Афанасьевич позволял все это в пику Семену Драному, самому способному из атаманов – тот, дескать, настаивал на объединении сил и атаке на Воронеж, где стояли мало на что годные полки Василия Долгорукого, а войсковой опасался конкуренции и действовал наоборот. Но если так, то все было еще более запущено. А ко всему еще и действия этих отрядов ни в какую логику не укладывается, «чудесили» они хаотично, без всякой координации друг с другом. Выскочили на Волгу, взяли пару маленьких, почти без защиты городков типа Камышина. «Прелестными письмами» соблазнили Царицын, вошли без боя. А вот от Саратова, ворота не открывшего, отошли опять же без боя, несолоно хлебавши. Черкасск и распоряжения оттуда, судя по всем, воспринимались ими глубоко фиолетово: соответствовало общей концепции, исполняли, не соответствовало – не снисходили. Булавин же, имея при себе тысяч пять особо надежных, наполовину – запорожцев, сидел сиднем, ничего не предпринимая, разве что пытаясь смягчить растущую напряженность между остатком «войска», ведущим себя очень нахально, и «домовитыми», сидевшими смирно, но понемногу начинавшими закипать. О состоянии атамана в это время можно судить по сохранившейся переписке. После первого доклада царю он посылает еще один, а потом еще, написанные все более уничижительно. Пощады не просит (знает, что бессмысленно), но в верности клянется. Параллельно шлет «прелестные письма» на Кубань, к раскольникам, на Терек, на Яик, направляет гонцов к мятежным башкирам, к ногайцам, даже к хану Крыма. Все без толку. Осторожные староверы с Кубани в сомнительное предприятие лезть не пожелали. Яицкое войско, изнемогая в тяжелой войне с теми же башкирами, помочь не могло, если бы и желало, а перехватив гонца с такими же письмами к «басурманам», еще и объявило Булавина «врагом и антихристом». Терцы не отозвались вообще, до них тяжелая рука Петра пока не дотянулась, да и проблем с горцами хватало. Крымский же хан, как верноподданный Порты, с Россией пребывавшей в мире, вообще сразу переслал послания Петру, после чего к списку булавинских прегрешений добавилось еще и сотрудничество с внешним врагом.

Тень воина

Безнадега, короче, сложилась полная. Хуже, чем когда-то у Разина. Тот, по крайней мере, сидел и ждал гибели, будучи разбит, почти без войск. А тут как бы и войска были, и слухи о как бы успехах доносились чуть ли не ежедневно, но все именно «как бы». Реально успех были местные, частные, к самому Кондратию Афанасьевичу отношения не имевшими, а Дон тем временем понемногу обносили флажками по всем правилам. По приказу царя повел свою орду на подавление бунта Аюка, хан калмыков, в связи с чем уже даже и уход на Кубань, реши войсковой атаман все же покинуть Черкасск, стало непростой проблемой. Вниз по Волге, легко отнимая у мятежников городки, шла сильная армия князя Хованского. С запада наступали слободские казаки Мазепы, причем под началом того самого Шидловского, у которого с Булавиным были старые, особые счеты. Часть мазепинцев, правда, Никите Голому и Семену Драному 30 июня удалось общими силами потеснить, но уже 1 июля оба были буквально раздавлены, а сам Драный, самый, видимо, серьезный из атаманов погиб. Пленных не брали. Ни на поле боя, ни после, во взятом на крыльях успеха Бахмуте, главной базе самого Кондратия Афанасьевича. Там гарнизоном стояли запорожцы, попытавшиеся сдаться, надеясь еще хоть немного, но пожить, однако предложение принято не было: город взяли, а весь гарнизон – около полутора тысяч - перевешали. И вот в этот-то момент Булавин, получив подкрепление с Сечи, направляет остатки надежных сил - 5 тысяч бойцов во главе с верным запорожцем Лунькой Хохлом, - на Азов. Сколько материалов о мятеже я ни прочел, так и не смог понять, почему. Никакого смысла, никакой военной логики в этом нет. Азов – крепость важная, но на отшибе от всего, там даже базу для переформирования побитых ватаг не соберешь. Азов – крепость сильная, но вечно в крепости не просидишь, особенно если осаждающие подгонят пушки. Азов – турецкая боль и обида, его можно вернуть туркам, получив взамен убежище, но турки, что ясно уже из поведения хана, в войне с Россией совершенно не заинтересованы. Единственное более или менее реальное объяснение – город нужен был атаману, чтобы открыть выход в Черное море. То есть, для бегства. В одиночку, конечно, можно было бы и без таких изысков, но чего стоит одиночка? – а вот если привести с собой пару тысяч отморозков, можно говорить с султаном и о приеме на службу. Это, впрочем, если по логике. Допускаю, однако, что сам Булавин так далеко мыслью не забегал, а просто решил показать, что и сам на что-то горазд. Не получилось. Азов, естественно, не взяли, наоборот, были опрокинуты вылазкой, после чего разбежались. Что решило и судьбу Булавина. Теперь, не имея войск, он был легкой добычей, пожалуй, единственной надеждой на то, что Петр все-таки смилостивится если и не над Войском, то, по крайней мере, над обитателями «низа». 18 июля группа казаков во главе с Ильей Зерщиковым окружила дом войскового атамана. Ни одного врага, все друзья, из числа тех, кто годом раньше пытался «отмазать» Кондратия Афанасьевича и кого за несколько месяцев до того он сам спас от казни. Короче, ничего личного, чистая политика. Булавин, в отличие от Разина, легко не сдался. Отстреливался, убил то ли двоих, то ли троих. Потом, увидев, что к дому катят пушку и воз с сеном, как говорят многие, застрелился, предварительно убив бывшую при нем даму, по разным данным, или «дочь Галинку», или «полюбовницу». Хотя поговаривали и о том, что был застрелен сотником Степаном Ананьиным, который в этом, правда, не признавался, но и слухи не опровергал.

Болт с левой резьбой

Гибель атамана изрядно осложнила положение «лоялистов». Живой и связанный, Булавин мог еще послужить подтверждением добрых намерений, мертвый – вызывал ненужные вопрос на предмет, не боялся ли кто-то разоблачений. С другой стороны, живой и связанный под неизбежной пыткой мог наговорить такого, что лучше не надо. Так что, скорее всего, все же пристрелили. Но, пристрелив, запустили слух о самоубийстве. Дескать, сделали все возможное, но от пули в лоб никто не застрахован. А тем временем кольцо вокруг Дона сжималось. Кроме Хованского и Аюки, шел уже и Василий Долгорукий, приведший воронежскую группировку в более или менее божеский вид. Царь, правда, уточнил более ранние, вовсе уж свирепые инструкции, теперь предписав «заводчиков казнити, а иных обнадеживать, а верных и миловать», но к городкам «верха», отмеченным, как базы бунтовщиков, это не относилось, их предписывалось «конечно истребить». Что и было исполнено. Надо думать, не только по приказу, но и от души – гибели брата князь не забыл. «47 городков, хотя бы и сдавшихся, - доносил генерал Ригельман, - предано пламени, пойманных всех казнил и повешенных на плотах по Дону пущал». В «непокоряющихся и бунтующихся, как то на Дону Старогригорьевскую, а при устье Хопра Пристанскую, а по Донцу иные» было еще круче: «почав с Шульгинки и все окольные их места даже и до самой Луганской станицы все вырублены и до основания истреблены и сожжены». Причем тут уж не щадили ни женщин, ни детей. Не убивали, правда, но раздавали калмыкам – на увод и продажу. Всего, по разным источникам, погибло от 7 до 30 тысяч народа, точные цифры неведомы, но, думаю, истина где-то посередине. Туго пришлось и «низу». Посольство Войска, прибывшее с повинной, Петр, правда, поначалу принял ласково: люди там были известные, лояльные, с заслугами – Василий Поздеев, например, удачно давил бунт в Астрахани, был отмечен и обласкан, а Степан Ананьин, по мнению многих, лично пристрелил «главного вора и заводчика», за что при встрече с царем даже получил награду. Однако по ходу дела возникли вопросы и у спецслужб, которые, как выяснилось, знали очень много, а о чем не знали, о том догадывались. Правда, доказать причастность старшин к «ночному нападению неизвестных», кажется, не удалось, но и доказанного – уже под пыткой – вроде сожжения «нового городка», дезинформации о «первом разгроме воров» и факте приема в Черкасске переодетого Булавина хватило с лихвой. Двурушники пошли на плаху. Вслед за ними и Зерщиков. Вероятно, расстался бы с головой, будь он жив, и Лукьян Максимов. Войсковым же атаманом (вернее, всего лишь «наказным», поскольку без выборов) лично Петр «бессменно» назначил отозванного из действующей армии старшину Петра Рамазанова. Область Войска была сильно урезана, право вписывать в книги реестра «пришлых» ликвидировано, что само по себе упразднило древнее правило «С Дона выдачи нет». На том и успокоилось. Голые с драными, правда, еще бедокурили около года, но были постепенно ликвидированы. «Идейные» же раскольники, вроде Некрасова и Павлова, не искушая судьбу, ушли «под хана», а затем и «под турка», лет на сто войдя в число наиболее яростных врагов «царства Антихриста».

putnik1.livejournal.com
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»