Босяцкая баллада (1)

Рассказ о теле и деле Степана Разина, завершившись, оставил, тем не менее, странное ощущение некоей незавершенности. В самом деле, смерть человека не есть конец сюжета, персонажи приходят, делают свое дело и уходят, но это вовсе не означает, что повествование завершено. Иногда с гибелью героя, казавшегося самым-самым главным, все только начинается, и если в обычных книгах такое случается достаточно редко, то в многотомнике г-жи Клио - сплошь и рядом...

Прожектор перестройки

Лет тридцать после «стенькиной смуты» прошли на Дону спокойно. Основное поголовье совсем уж лишней голытьбы смела волна событий, новые переселенцы, конечно, шли, но постепенно, не очень напрягая, Москва тоже не слишком напрягала и жизнь казалась раем, разве что без привычных походов «по зипуны» было тоскливо и хотелось обновок. С приходом Петра, естественно, начались перемены. С казаками он, в принципе, ладил, был первым государем, побывавшим на Дону и в действующей армии, где пришелся воякам по нраву, но их адаты ломал без пощады. Например, в 1695-м, во время Азовского похода, отменил старинный донской закон, грозивший смертью за обработку земли и, напротив, повелел пахать и сеять. Что, кстати, было разумно, поскольку казаков становилось все больше, никакая Москва уже не потянула бы их кормить, да и из степи опасность стала куда меньше прежнего. Отменил также, чуть позже, общий войсковой круг, заменив его «малым», из станичных атаманов и небольшого числа выборных. Это, конечно, не понравилось, но стерпели. Как и введение непривычных, довольно обременительных «служб государевых», вроде «гарнизонного сидения» и «почтовой гоньбы». Терпели и служили. В начале Северной войны показали себя неплохо, хотя «западник» Петр высоко их не ставил, считая чем-то типа калмыков и прочей азиатчины. Правда, высоко оценил действия по подавлению очень серьезного и довольно-таки зверского мятежа в вечно недовольной Астрахани, которую донцы во главе с Максимом Фроловым и Василием Поздеевым усмирили фактически сами, поднеся город воеводе Шереметеву на блюдечке. За это – наградил, причем невероятно щедро. Но льготы продолжал отнимать и обижал, не считаясь с обидами. Скажем, в 1703-м взял, да и отдал часть казацких земель для кочевок «верным» калмыкам, - что привело к небольшой войне, в результате которой азиаты сочли за благо убраться за Волгу и больше на «дарованные» пастбища не приходить. Короче, был Петр Алексеевич с Доном не жесток, но строг. А вот Слободскую Украину, напротив, жаловал. Там тоже создал казачьи полки, отдав территорию под управление верному Ивану Мазепе (так, кстати, Харьковщина, до тех пор российская, вдруг оказалась в составе Гетманщины), и вот этим-то казакам, поскольку они были мазепиными, полагались всякие льготы. Между тем, Дон выкладывался изо всех сил. Донцов, включая баб, было в тот время тысяч шестьдесят, из них десять тысяч (естественно, только мужчин) служили в армии, далеко от дома. На оставшихся лежал непомерный груз работ, да еще и обороны от расхрабрившихся ногайцев, действовавших по мелкому, но болезненно. А из Москвы сыпались все новые и новые циркуляры, требования и претензии.

Человеческий фактор

Самой «пиковой» темой был вопрос о беглых. По этому поводу Дон и раньше лихорадило не по-детски, из-за этого, по сути, в свое время полыхнуло разинское безобразие, но теперь ситуация вышла из-под контроля точно по Тарковскому - как сумасшедший с бритвою в руке. По указу царя на юг, - в Азов, в Таганрог, где форсированными методами строился порт, на верфи Воронежа, на каторжное рытье так и не прорытого «Волгодона № 1», гнали этап за этапом. Десятки тысяч. Сбежать хотелось всем. Удавалось многим. С Дона-то, блин, выдачи нет. Туда же рвались и тысячи рекрутов, вовсе не жаждущих выть под палками унтеров, а тем паче, идти на какую-то там войну, тем паче Северную. В общем, все было как полвека назад, только в большем масштабе. А вот чем теперь отличалось от тогда, так это разрешенным и быстро понравившимся казакам земледелием. Иметь свой хлеб оказалось и приятно, и выгодно. Однако умения пахать, сеять, жать и так далее у станичного люда не было, да и трудиться не особо хотелось, так что «пришлые» были очень кстати. Если в «стенькины» времена их гнали на «верха», то теперь привечали, селили, давали участки как бы в аренду – на честное слово, но своего слова владельцы не нарушали, а поскольку нравы были достаточно патриархальны, то и воспринимали хозяев батраки, скорее, как старших в семье, что им очень нравилось. Кто-то находил себя на принадлежавших Войску селитренных и соляных месторождениях, на перерабатывающих заводиках, на рыбных ловлях. И всем было хорошо. Кроме, конечно, властей, нуждавшихся в рабочей силе на стройках и пополнении армии. Время от времени случались «сыски». В 1703-м, например, на Дону побывали стольники Кологривов и Пушкин, имевшие инструкции «тех беглых имать, десятого кнутом бить и в Азов отводить, а все прочих вернуть к родным местам». Приехали, честно объехали весь Дон и честно же составили акт, что «где ни побывали, пришлых и новых не изъехали ни одного человека». После чего, став, несомненно, немного богаче, поехали восвояси. На следующий год то же повторилось и с «сыском» стольников Челобеева и Петрова, еще через год – с «сыском» того же Петрова и Римана. Все, в конце концов, люди и у каждого, в конце концов, дети. Однако люди нервничали, тем паче, что нагрянула и другая беда. Правительство постепенно, но неуклонно подминало под себя соляные залежи, переводя «стратегическое сырье», каковым тогда была соль, в монополию. Перспектива покупать свою родную соль за свои родные деньги уже не просто нервировала, а бесила. Правда, некоторое количество месторождений – вроде очень изобильных и доходных копей на Бахмуте, - по царскому указу все же остались «льготными», войсковыми, но на них выставил претензии Изюмский слободской полк. Оснований, сразу скажем, не было никаких, кроме того, что за изюмцами и их полковником Шидловским стоял Мазепа, а Ивану Степановичу Петр Алексеевич не отказывал ни в чем и никогда. Так что, имея на руках весь пакет документов, изюмцы в 1706-м разорили Бахмутский городок донцов и вступили во владение законной собственностью. Единственное, чего, видимо, не учли новые владельцы, так это того, что атаманом Бахмута был некто Кондратий Булавин, человек с, мягко говоря, сложным характером.

Понимашь...

Без коротенькой анкеты, наверное, не обойтись. Происходил Кондратий Афанасьевич из очень родовитой, по донским меркам, зажиточной «домовитой» семьи, корнями уходящей еще во времена Смуты, когда в источниках впервые и появился его (видимо) прадед Прохор Булава. Насчет модного в советские времена «родом из низов казачества» - чушь. Про деда мне, правда, ничего раскопать не удалось, а вот отец, Афанасий, уже Булавин, был станичным атаманом в Треизбянской, где около то ли 1660 года, то ли десятью годами позднее родился Кондрат. Был Афанасий, по всему выходит, человеком солидным, законопослушным, в «стенькины» времена держал «государеву сторону», получил награду в числе «верных слуг», бравших Разина в Кагальнике, - в общем, все чин-чином, никакой кадровик не придерется. Еще известно, что была вся семья не просто предана расколу, а предана выше, так сказать, нормы – Игнат, старший брат Кондратия, выселился с Дона на Кубань, что тогда делали только самые фанатичные противник «Антихриста на троне». Сам же бахмутский атаман с отрочества (кое-какие упоминания в документах есть) слыл «нравным», «буйным» и даже был однажды, хоть и атаманский сын, бит по «приговору стариков». А вот чем не блистал, так это умом. Надо полагать, с возрастом эти качества не только не смягчились, а наоборот, въелись в подкорку окончательно., что ни для кого не было секретом. Много позже князь Василий Долгорукий, руководитель сил правопорядка, информировал Москву: «А тот Булавин был дурак дураком. И вся надежда у них была на Драного». Но это было потом, а пока что захват солеварен изюмцами, сомневаться не приходится, был им воспринят не только как удар по карману и бюджету городка, но и как плевок в лицо лично ему. В связи с чем, посоветовавшись с войсковым атаманом Ильей Зерщиковым (из всего, что нам известно, следует, что они дружили, да и вообще в Черкасске связи у Кондратия были мощные), Булавин собрал казаков, вооружил прикормленный работный люд, налетел на «новый городок», построенный изюмцами, спалил его дотла и восстановил контроль де-факто над доходным местом. Людей Шидловского, явившихся требовать соблюдения царской воли, избили и прогнал и прочь. Шидловский, конечно, настучал Мазепе, Мазепа написал Петру, из Москвы приехал дьяк Горчаков разбираться и наводить порядок. Однако Кондратию Афанасьевичу шлея попала под хвост окончательно. Дьяка арестовали, обвинили в лихоимстве и пьянстве, а потом выпроводили куда приехал. Началась переписка, взаимные жалобы, суды, пересуды, имя Булавина оказалось на слуху в Белокаменной и, видимо, попало в списки ненадежных, - однако его это, похоже, волновало мало, если волновало вообще. В крайнем случае, слишком уж въедливым посланцам государя можно было и заплатить, благо монета у держателя солеварен всегда водилась.

Следствие ведут знатоки

В 1707-м, однако, шутки кончились. Прибыл новый царский «сыск», на сей раз уже не просто чиновники, а боевой офицер князь Юрий Долгорукий с группой захвата – то ли в тысячу, то ли чуть меньше обстрелянных драгун и жесткими инструкциями - «…сыскать всех беглых и за провожатыми и з женами и з детьми выслать по-прежнему в те ж городы и места, откуда кто пришел». Хуже всего оказалось то, что, в отличие от сговорчивых стольников, князь ко всему еще и был человеком чести - он и сам мзды не брал, и подчиненных за малейшие уклоны в эту сторону карал беспощадно. Серьезные люди забеспокоились. У каждого были «свои» беглые, которых не хотелось лишаться, но, хуже того, среди «работных» были и дезертиры. А тут уже - за укрывательство, то есть, за покражу живой силы у воюющей армии, - согласно новым царским указам, полагалась смертная казнь. Похоже, все это очень не нравилось и Зерщикову, поскольку в такой обстановке он то ли сам сложил, то ли вынужден был сложить булаву; войсковым атаманом стал полный «лоялист» Лукьян Максимов. Он сумел убедить строгого князя, что в Черкасске живут люди порядочные и законопослушные, а самые что ни на есть «государевы ослушники» скопились на «верхах» и даже дал в провожатые надежных людей из старшины – в качестве проводников и экспертов. В сущности, это казалось лучшим выходом: «домовитые» получали время спрятать концы в воду, а князь в «голутвенных» городках так или иначе кого-то «под отчет» наловил бы. Однако все пошло не по писаному. Фронтовики есть фронтовики: Юрий Владимирович повел себя как на оккупированной территории, никаких возражений не терпя. Пороли всех подряд, впрок, не обращая внимания, есть вина или нет. Естественно, грабили. А главное, как выяснилось, инструкции, имевшиеся у князя, предписывали считать беглыми не по принципу, записан ли в войсковые книги, а по факту рождения. То есть, родился на Дону – повезло, считаешься «старожилым». Если, конечно, рожа твоя князю понравилась. А ежели нет, пеняй на себя. Тех же, кто пришел откуда-то, неважно, сколько лет назад, - оформляли «беглым» вообще без разговоров. В совершенно диких пропорциях: в одном из городков на 6 «обеленных» пришлось 213 «оформленных». Всего за полтора месяца и только в восьми городках заковали и тотчас отправили этапом на север более 3000 душ. Естественно, со всеми детьми, хотя бы те и родились уже казачатами. Исключения делались только для парней, успевших достичь совершеннолетия. Да и то под княжеское настроение. Настроение же зависело, в том числе, и от лояльности. Во всем. Например, нравилось его сиятельству «брать на постелю» симпатичных девчат, и возражения, естественно, не принимались, а за протесты вешали. Ибо бунт. А бунтовать нельзя. Офицеры, понятно, подражали князю, тем паче, что «крепостных» районах такое было в порядке вещей. Понятно, что и рядовые драгуны, глядя на такое дело, заваливали приглянувшихся баб явочным порядком. И опять же – пороли и вешали, медленно продвигаясь с «верхов» на «низ». 

Кондрашка на заре

Случившееся дальше менее всего стоит, как водилось еще со времен Пушкина, объяснять кознями «подстрекателей Мазепы». Иван Степанович в это время, хотя уже не все ему нравилось, оставался верным «слугой государевым», аккуратно посылал ему для ознакомления письма от зарубежных партнеров и вместе с царем смеялся над «дурными попытками меня, раба твоего, подбить на измену». Ненависти было достаточно и своей – у многих «домовитых» среди признанных беглыми «старожилых» были приятели, свойственники, а то и родня. К тому же занесение «беглых» в прежние годы в реестровые книги, кто бы мог подумать, по новым правилам тоже считалось «укрывательством», и после выяснения подробностей явно последовали бы новые «сыски», уйти от которых вряд ли бы удалось и самым авторитетным на «низах» казакам. Так что с какого-то момента Долгорукий, еще и разославший своих людей в разные стороны, был обречен, и когда 8 октября близ станицы Урюпинской некие «неведомые людишки», налетев ночью, убили князя, четырех офицеров и с два десятка драгун, никого это особо не удивило. Типа, собакам собачья смерть. Не удивило и то, что все «эксперты», сопровождавшие экспедицию, «волей Божиею сумели спастись»: кого же Господу и спасать, в самом-то деле, если не безвинных людей? Логика инициаторов акции ясна: никто ничего не знает, фотографий и видеозаписей нет, отговариваться, хоть на кресте клянясь, можно со слезой в очах, а пока суд да дело, что-то забудется, да и война идет, можно на фронтах отличиться так, что даже злопамятный царь решит спустить дело на тормозах. И все бы хорошо, но тут непонятно какая шлея попала под хвост главному из «неведомых людишек». Сразу после ночной трагедии по Дону помчались гонцы с призывами восстать и угрозами за неподчинение, по принципу «Кто не с нами, тот против нас». От имени Кондратия Афанасьевича. Что опять-таки никого не удивило: на него у царя компромата было достаточно со старых времен и если уж кого-то взяли бы за шкирку в самом начале расследования, так это его, так что особо прятаться смысла не было. Иное дело, что – если по уму – не было ему уже места и на Дону. Самым правильным вариантом было, отведя душу, уйти в бега, хотя бы и на ту же Кубань, где – формально «под ханом», а по факту сам себе головой, - вполне преуспевал брат. Почему он не сделал этого, - загадка. Возможно, сыграла роль всем известная «ума палата», не позволившая просчитать ситуацию, возможно, взрывной характер, возможно, не позволило окружение - вожакам «голутвы», чтобы «раскачать старый Дон сверху донизу», необходим был серьезный, авторитетный вождь, с весом в обществе. А может быть, напели что-то раскольничьи проповедники, которых Булавин привечал еще в Бахмуте: недаром же одним из ближайших к нему людей был фанатик-старовер Игнат Некрасов, а главная суть первых воззваний заключалась в том, что, дескать, «бояре и немцы вводят казаков в эллинскую веру, для того и жгут, и казнят напрасно». Как бы то ни было, вместо того, чтобы тихо сгинуть, Кондратий Афанасьевич пошел по «верхам», собирая бурлаков и гультяев, в изобилии бродивших по степи. О многом говорят прозвища мелких атаманов, тотчас примкнувших к новому лидеру – Никита Голый, Семен Драный (этот, правда, личность крепкая, бывалая), Семен Рваный, еще один Семен, Клейменый, . Сами по себе они, конечно, были чистым криминалитетом. Разве что Драный, человек пожилой, слегка остепенился и осел аж атаманом в одном из «бурлацких» городков. Но теперь все эти голые, драные и клейменые выходили в разряд «политической оппозиции», чего, конечно, вербально оформить не умели, но чувствовали и весьма, надо полагать, гордились.

putnik1.livejournal.com
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»