Виктор Кривулин

В конце прошлого года в изд-ве «Арго-риск» вышла книга стихов Виктора Кривулина «Композиции», составленная вдовой поэта Ольгой Кушлиной. Виктор Кривулин – это имя до сих пор известно в основном среди литераторов, как и имена многих других поэтов, не печатавшихся в СССР, представителей так называемой неподцензурной поэзии, самиздата, андеграунда, бесспорным лидером и идейным вождем которого в Петербурге, был Виктор Кривулин.

Он родился в Ленинграде 1944 году, окончил филологический факультет Ленинградского университета, в 1978 стал первым лауреатом неофициальной премии Андрея Белого. При его деятельном участии выходили такие самиздатовские журналы как «37», «Северная пчела» и другие. Первые книги поэта вышли в Париже: в 81-м и 88-м. В 90-х Виктор Кривулин входит в редколлегию журнала «Вестник новой литературы» и ведет обширную литературную и общественную деятельность, выходят один за другим его поэтические сборники «Обращение», «Концерт по заявкам», «Последняя книга», «Предграничье». «Реквием», «Купание в Иордани», «Стихи юбилейного года» и «Стихи после стихов» – последние две в 2001-м, в год смерти поэта. Похоронен Виктор Кривулин на Смоленском кладбище неподалеку от часовни Ксении Блаженной. В прошлом году, солнечным октябрьским утром, мне и Минусинскому священнику и поэту Сергию Круглову выпало отслужить на его могиле панихиду.

Что отличает поэзию Кривулина от большинства стихотворных текстов, не имевших шанса быть опубликованными в советское время так это их ярко выраженный особый мировоззренческий стержень: о чем бы ни писал поэт – это взгляд христианина, и это не так называемое «анонимное христианство», жизненно не связанное ни с одной из конфессий – а русское православие: гонимое, поруганное, не имеющее права голоса в коммунистическую эпоху, но накрепко связанное с ней. Кривулин и православен и подчеркнуто современен, он ни в коем случае не вне времени и его острых проблем – исторических, культурных, социологических, политических, а в самой их гуще, на переднем крае борьбы Царства Христова и царства кесаря. Он – художник и воин, поэт и гражданин, что, увы, и литературной и в церковной среде скорей исключенье, чем правило. Между тем к кому как не к христианину относятся в первую очередь известные патетические строки Блока: «лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой»? Все христианство говорит о войне – о брани с миродержителями тьмы века сего, внутренней битве, и каждый художник, хочет он того или нет, знает он об этом или не знает, оказывается по ту или другую сторону невидимых (а иногда и видимых) баррикад.

Итак, «Композиции»» - последняя из вышедших книг Виктора Кривулина. Само название вводит нас выстроенное по определенным непреложным законам художественное пространство, отличное от природного, стихийного, сиюминутного. На русский язык «композиция» может быть переведена как «сочинение», но не в расхожем школьном смысле, а в том, который придает чину, т.е. порядку, со-синению как соподчинению частей церковная лексика. Кривулин представляется мне именно церковным художником – иконописцем, зодчим, скульптором, витражистом. Здесь – свобода в Духе, а не псевдосвобода отпускающего себя (не до конца) на волю подсознательного сюрреалиста, не рассудочная «деконструкция» шаблонов массового сознания, забавляющая концептуалиста и не рабское следование канону минувшей эпохи, превратно понимаемое как верность традиции. Кривулин созидает, а не разрушает и не копирует отработанные приемы, преумножая сущности сверх необходимости. Актуальность создаваемого им «актуального искусства» не в том, что оно соответствует преходящей интеллектуальной и/или эстетической моде сегодняшнего дня, а в верности тому видению и тем правилам композиции, благодаря которым возникли иконы Рублева, полотна Брейгеля и Рембрандта, Айя-София и Нотр-Дам, гениально вписанная в русский пейзаж церковка на Нерли. Во всех этих случаях первичным организующим художественное целое элементом является свет и можно сказать что самое произведение про-изводится им, из него, инициирующего и направляющего со-чинение композиции, выстраивающего открываемый им, внутренним зрением (а оно – тот же свет) мир. Что дело обстоит именно так, что его письмо – письмо световыми вспышками, признается и сам Кривулин: «пищу квантами, объединяя тексты в небольшие сборнички (нечто среднее между стихотворным циклом и поэмой), которые, в свою очередь, самопроизвольно сливаются в более обширный текст, организованный скорее по законам архитектурной и музыкальной композиции, нежели по собственно литературным правилам». Кривулин – ни в коем случае не литератор, он – композитор, архитектор, сочинитель особого пространства-времени, где присутствие Творца оказывается явным и действенным, а мы, входящие, включаемся в славословие на котором (и которым) и держатся, которым живут создаваемые поэтом «композиции». Все видимое здесь нередко как бы размыто нахлынувшим светом – светом внутреннего зрения – нового, не твоего, точнее – твоего, но чудесно обновленного, восполненного иным зрением, иным светом. Вот, например, стихотворение «Благовещение»:

Тихая радость лицо изнутри освещает.
Эту метафору лучше вернуть бытию
в пасмурный день, если окна всего не вмещают
света, что в комнату льется твою.
Что-то помимо сырых простыней заоконья
слоем свеченья дрожащим тебя облегло –
как бы развернутой радуги видишь крыло,
жесткие крылья светящейся гладя ладонью.
Голос не слушала. Все изумлялась, следила
за расслоением белого света на веер цветов.
Но заполнявшая комнату внешняя сила
шла изнутри, из твоих изливаясь зрачков

Это – фиксация внутреннего опыта, опыта откровения света, источник которого не ты, но свет этот изливается, тем не менее, изнутри, из твоих зрачков, расширяя их, промывая все видимое, благовествуя не извне, а изнутри… Эти состояния не поддаются описанию в обыденной да и любой другой речи (скажем, на языке логики), и далеко не каждому поэту – и не только поэту – дано испытать их, а испытав – выразить. Кривулин приписывает Богородице то, что пережил он в один из редчайших, может быть, единственный момент своей жизни и такое дерзновение оправдано не только художественно: каждая душа, будучи христианкой по природе, призвана стать таковой еще и по собственному свободному выбору, иными словами – сказать свое «да» на божественный призыв: стать матерью Слова, «средой» для Его возрастания. Об этом невыразимом ответе, об этом откровении, предшествующем диалогу, когда слова еще неразличимы («голос не слушала»), но уже «заполнявшая комнату внешняя сила шла изнутри, из твоих изливаясь зрачков», и свидетельствует поэт. Да и вообще стихи Виктора Кривулина не столько стихи, сколько именно свидетельства. И не будет ошибкой сказать о поэте, – не только Кривулине, а о поэте вообще, – то же самое, что евангелист Иоанн сказал о другой Иоанне – Крестителе: «он не был свет, но был послан, чтобы свидетельствовать о Свете». Не был светом в том единственном смысле, в каком был светом Христос. Но в этом смысле никто из живущих и не может быть светом, однако самоназвание христиан – святые, т.е. несущие и передающие тот же свет, светящий во тьме, называемый также Логосом, Словом, т.е. Порядком и Законом – законом свободы и красоты. И та, и другая есть противоположность хаосу, результат воздействия на него любящей творческой воли Преобразующего хаос – в космос. Но и космос, который мы знаем, не последнее слово Творца – чаю воскресения мертвых и жизни будущего века, произносит христианин, ожидающий, жаждущий нового творения или, иными словами, радикального обновления мира, которое для него не абстракция, а факт глубочайшего внутреннего опыта, более убедительного в своей достоверности, чем любая так называемая «объективная реальность». Это же чаянье мы то и дело видим и в стихах Виктора Кривулина. Чаянье как переход, исход, что видится ему так:

Кликнет меня – я услышу –
легкая смерть.
Солнце влезает на крышу.
Больно смотреть.

Катится в цинковом громе,
искры летят.
Все ли уснувшие в доме
всё еще спят?

Все, – отвечаю, – и снится:
солон восход.
Словно паук по ресницам
солнце ползет.

Плачут ли? правда, не знаю.
Жажда ли? Жар?
Катится солнце по краю
крыши. Удар.

Вот и оно провалилось
в черную щель,
словно в копилку. А снилась
дудка, свирель

из отдаленных буколик –
образ ничей,
словосплетение, что ли,
светоручей…

Легкая смерть издалека,
слышу, свистит –
птичий, предсмертный ли клекот
крылья растит.

Нельзя не заметить близость этого состояния тому, что мы видим в «Благовещении»: тот же изливающийся, как вода, свет («светоручей»), те же крылья… Умирал Виктор Кривулин от рака легких очень тяжело, но несомненно за всеми этими невыносимыми страданиями присутствовал, брезжил, ширился свет, открывавшийся поэту именно из глубины страдания, пронизывающий его, как, например, в «Флорентийской иконе»:

Губы твои молчат и лицо твое – вечер.
Синие ткани Флоренции льются тяжелым потоком.
В синем снегу утопая стоишь в созерцаньи глубоком
белоцерковной зимы – но покинутой Богом.
«Господи!» – шепчешь в себе, но лишенное речи
облачко лишь вырывается. Пар неустойчиво-млечен…
«Господи! – шепот младенческий. Бледно-пуховый платок
с плеч твоих медленно и одиноко сползает,
все упадая на рощи, на холмы и дол упадает…
Господи! Слово последнее словно к губам примерзает.
Синяя фраза Флоренции, выдоха слабый цветок.

Здесь то же молитвенное предстояние: молящегося – иконе, и флорентийской Богородице в оренбургском пуховом платке – Тому, Чье имя поругано и забыто в стране белоцерковных зим, будто бы оставленной Богом. Вся молитва состоит из одного единственного слова и этого достаточно, чтобы «соединить прекрасного разрозненные части»: человека – через Заступницу – его Создателя и Спасителя, «Россию во мгле» и Флоренцию.

Бронзовая скульптура "Посвящение Кривулину" - фрагмент работы Марины Спивак.

Вообще Кривулин, как сказали бы в старину, постоянно печалуется о растоптанных советчиной малых сих, обезображенной стране, ее изнасилованной идеологией и вышвырнутой за ненадобностью культуре. Его поэзия молитвенна по самой своей сути, по природе. И всегда – напоминание о Красоте как забытом имени и следовательно силе Божьей - божественной энергии, приобщаясь к которой мы приобщаемся к ее Источнику. Это и отличает стихи Кривулина из множества талантливых, обладающих рядом несомненных достоинств, но не пронизанных упомянутым светом и не несущих его в себе «текстов». В качестве примера можно привести любое из его стихотворений, но прочитаю, пожалуй, вот это, которым и закончу нашу сегодняшнюю передачу:

Сон Иакова

Две темы: возвращенья и ухода.
Две темные картины,
где глиняные движутся кувшины
вокруг источника, до сердцевины
расколотого. И одна свобода –

уйти и возвратиться.
И ангел над источником крыло
неловко поднял. Ангел, а не птица.
Не человек, но ангел отразится
в потоке темном тихо и светло.

Ты ангел? о, скажи! ты светел? Две картины,
зеркально симметричные друг другу.
Иаков спит, уйдя подобно плугу
до половины в почву. И по кругу
гончарному – движенье смертной глины,

вращение аморфной вязкой массы
под любящими пальцами Творца
творится в темпе спящего. Гримаса
расколотой скалы. И ангел златовласый
 над сладостным источником лица.

o-k-kravtsov.livejournal.com

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»