Церковь и ее двойник

Читая Сергея Фуделя

Николай Бердяев когда-то назвал Алексея Хомякова, родоначальника славянофилов, рыцарем Церкви. Им же, рыцарем русской Церкви в ХХ веке, без сомнения, может быть назван Сергей Иосифович Фудель. Кстати, говоря об этом редчайшем рыцарстве, датский философ Сирен Кьеркегор, утверждал, что рыцарь веры по своему онтологическому статусу выше художника, выше философа. Так вот, Сергей Фудель – тот уникальный случай, когда рыцарь Церкви, художник и философ соединились в одном лице. 

Во многом этому благоприятствовала и эпоха – серебряный век, время духовного и культурного обновления после своего рода застойной эпохи, пришедшейся на последние десятилетья 19-го века. Застой был и в культурной и в церковной жизни, о чем неоднократно напоминает Сергей Иосифович. Сын самоотверженного священника и церковного публициста, общавшегося с Леонтьевым, Флоренским, Розановым, он рос и формировался в той среде, где глубокая церковность сочеталась с интеллектуальной и художественной культурой. Этот синтез, – или, по крайней мере, его попытка – и был отличительной особенностью серебряного века. 

Приход к власти тех, кого Достоевский точно назвал бесами, не мог оборвать его сразу. В навалившемся мраке советской ночи Церковь впервые переживала краткий период свободы от всегда двусмысленной, а зачастую давящей и уродующей ее жизнь государственной опеки. «Это была жизнь скудости во всем и какой-то великой темноты, среди которой освещенный своими огнями плавал свободный корабль Церкви. – вспоминает Фудель. – В России продолжалось старчество, то есть живое духовное руководство Оптиной пустыни и других монастырей. В Москве не только у отца Алексея Мечева, но и во многих других храмах началась духовная весна, мы ее видели и ею дышали. В Лавре снимали тяжелую годуновскую ризу с рублевской «Троицы», открывая Божественную красоту. В Москве по церквам и в аудиториях Флоренский вел свою проповедь, все многообразие которой можно свести к одной самой нужной истине: о реальности духовного мира… Далеко-далеко от меня это время – скудости и богатства, темноты и духовного счастья. Когда-то митрополит Филарет Московский перестал ездить на заседания в Синод, говоря, что «шпоры генерала (то есть обер-прокурора) цепляют за мою мантию. В то время, о котором я пишу, все шпоры были позади и мы вдыхали полной грудью великую церковную свободу… Что-то в истории Церкви возвращалось к первоисточной чистоте и простоте, освобождаясь от вековых пут, от тяжелых риз обмирщения, внешности и лицемерия… Сердце человеческое вновь обретало счастье своей забытой «первой любви». Над Церковью восходила заря жертвенности. Было тогда нам, молодым и страшно и радостно… Мало остается близких от того времени людей. Иные м остались, но они точно перемолоты в каких-то жерновах долгих десятилетий, и нужно дерзновение любви, чтобы прорваться через все занавесы времени к чистой душе этих первоначальных лет».

Перемолоты в жерновах.. Вспоминается Игнатий Богоносец, первохристианский мученик, жаждавший быть смолотым зубами зверей – львов в Римском Капитолии – и стать доброй пшеницей Христовой. И очень многие стали, но такое ли уж большое значение в сегодняшней жизни нашей Церкви занимает память о них? Достаточно ли осмыслена церковным сознанием большевистская и коммунистическая эпоха, отношения церковного руководства и атеистической власти, диктовавшей свои условья? Вопросы риторические. О нашем времени, как и о 90-х, когда прогнившая партократия, приказав долго жить, предоставила Церковь самой себе, вряд ли кто-то скажет как о времени «великой церковной свободы», хотя фактически – да, никаких шпор, цепляющих за мантии: ни обер-прокурора, ни уполномоченных. Видимо, что-то, как и в обществе, в народе, истощилось, если не надорвалось в самой самой нашей церковности, ее душе. Решения Всероссийского Церковного собора 1917-18 гг годов прочно забыты, будто такого Собора и не было и так ли уж существенно отличается наша церковная действительность от синодальной, предшествовавшей гибели исторической России? Создается впечатление, что церковным людям, привыкшим к советскому рабству, никакая свобода и не нужна: они привыкли подчиняться и подчинять себе, научились при видимости церковности «жить по стихиям мира, а не по Христу, делая, как и раньше, хорошую мину при плохой игре, какой бы эта игра ни была. Кризис – это «в миру», у нас – тишь да гладь, да Божья благодать. Но именно такая самоуспокоенность, когда, по словам Фуделя, духовенство благополучно спит по своим приходам при поголовном неверии за церковной оградой и лишь заботе о внешности чаши в ней самой, приводит рано или поздно к катастрофе. Вспоминая репрессии еще вегетарианских двадцатых, Фудель пишет об ощущении возмездия за эту духовную спячку синодальной эпохи. И что еще важно: он говорит, что и его поколение церковных людей (давшее столько мучеников!) оказалось не на высоте, как и он сам, почти не бывавший после того времени на свободе и умерший за 101-м километром.

Видя обмирщение церкви, ее измену самой себе как в досоветский, так и советский период и страдая от этого, Фудель вводит важное разделение на собственно Церковь, что может состоять всего из двух-трех человек, собранных во Христе, как о том и говорит Евангелие, и на темного двойника Церкви, ее призрак, то есть личину, вводящую в заблуждение видимость. При этом Фудель, конечно, не открывает колеса, но лишь напоминает то, что было известно всегда, но как-то подзабылось, внося путаницу и смешение понятий. Фудель постоянно обращается, поверяя себя, к Писанию и святоотеческой мысли, при том, что отцы для него – живые собеседники, а не оракулы, выдающие готовые ответы на все случаи жизни, не священные коровы, как для большинства пользующихся надерганными из них фразами как дубинами для битья по нестандартным головам. Так и в этом случае, говоря о двойнике Церкви, он цитирует в частности Августина, который «учит, что историческая Церковь есть «Тело Господне истинное, но смешанное, или истинное и кажущееся. Страшное это слово – «кажующаяся», – замечает Фудель, – только видимая, притворная Церковь! Лжехристианство».

Демонический характер такой «церковности» обнажен в Евангелии: из всех грешников только духовная элита, т.е. официальные представители ветхозаветной церкви и ревнители отеческих преданий. вызывают ярость Христа. Се, оставляется дом ваш пуст, – произносит Он, как проклятье, Свой приговор, и в то же время произносит горькие слова: Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле? То есть, пишет Фудель, найдет ли Церковь – в церкви: церкви лишь по названию, лишь по видимости?

«О церковном двойнике, – пишет Фудель, – нужно говорить с самого начала, говорить ясно и просто, так же ясно, как о нем говорится в Евангелии. Знайте о нем и ищите Христа в Церкви, только Его ищите, потому что Церковь и есть только Христос в Своем человечестве, только Тело Его, и тогда вам будет дано мудрое сердце для различения добра и зла в церковной ограде, для того, чтобы видеть, что «свет (Церкви) во тьме светит, и тьма не объяла его». И дальше, через несколько страниц, это иллюстрируется таким примером: «В одном приходе крестили мальчика лет пяти-шести. Через неделю его бабушка вместе с ним встретила крестившего его священника и говорит ему: «Поздоровайся, ведь батюшка тебя крестил». Мальчик посмотрел и ответил: «Нет, меня крестил ангел с крыльями, а батюшка лежал связанный на лавке».

Дети в церкви вообще занимают немалое место в воспоминаниях Фуделя. Вот еще пример: «В храм вошли два мальчика: одному лет шесть, другому меньше. Младший, очевидно, здесь еще не бывал и старший водит его как экскурсовод. Вот и распятие. «А это чего?» – замирает младший с широко раскрытыми глазами. Старший отвечает уверенно: «А это – за правду».

Этот запоминающийся эпизод – прибавлю от себя – убедительней любых богословских рассуждений раскрывает главную истину христианства: есть множесто частных, маленьких правд и полуправд, есть дьявольская ложь, объявляющая себя не только правдой, но и истиной в последней инстанции, и отличить подлинную правду, правду Божью, от всех подделок, можно лишь по этому признаку: высшая, последняя правда в этом мире всегда распинаема. Распинаема, вспомним, по воле политической и духовной власти и толпы: здесь они едины, как никогда. Причем инициатива казни принадлежит именно темному двойнику Церкви в лице священноначалия, то есть именно тех, кто поставлен Самим Богом для осуществления, явления здесь, в этом мире, божественной правды. Но почему так происходит, с чего начинается эта подмена внутреннего содержания веры при сохранении ее внешних признаков?

«Наверное, самое страшное искажение христианства, – пишет Фудель, – его холодное самозамыкание в своем самоспасении, отрицание борьбы и страдания за мир, не любящая, а значит, нехристианская мироотреченность». Эти слова неканонизированного исповедника и, возможно, самого значительного из духовных писателей в России ХХ века, я рекомендовал бы запомнить и осмыслить. Самозамыкание… самоспасение… Как индивидуальное, так и по национальному и/или конфессиональному признаку… Или самоспасение церковной организации путем лжи, если не прямого предательства (хотя всякая ложь – как минимум, начало предательства)… И наоборот: открытость, самозабвение в борьбе и страдании за мир – начало пути ко Христу и следование за Ним, будь то вне церковной ограды или в ней (не являющейся, разумеется, гарантией принадлежности к Церкви).

«Мы должны носить в себе какое-то воздыхание о Земле, о претворении правды Божией во всем земном: в личной и общественной жизни, в науке и искусстве – независимо от того, осуществится эта мечта или нет» - пишет Фудель. И, возможно, эта «мечта», отличительная черта русского православия – лучшее, что в нем есть. Как и отмеченная Достоевским сострадательность и стремление страдать за весь мир, вместе с миром.

«Хотящему быть христианином, – пишет Фудель, – неизбежно (надо) открыть в своем сердце некую теплую боль, животворную язву – свое соучастие в жизни и страдании Христа и людей». Это не теория: именно такая боль за людей, за Церковь – боль Христова – и пронизывает воспоминания и размышления или, лучше сказать, свидетельства Сергея Фуделя.

«Я стоял у громадного окна в новом районе Москвы. Была ночь, и между облаками выходили звезды, как маяки. С души сошло бремя, точно вдруг нашлась потерянная где-то в темноте нить жизни, сплетенная из надежды и радости, и город уже не казался чужим, но жилищем страдающих людей. Мы не озлобились за эти пятьдесят лет и сейчас молимся в этом городе, как у изголовья тяжко больного. Это земля Твоих людей, Господи!»

?

o-k-kravtsov.livejournal.com

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»