«Смоковница» Сергея Стратановского

Смоковниц в Евангелии, как известно, две: проклятая Христом и другая, из притчи, тоже бесплодная, но та, вопрос о которой остается открытым, та, которую Хозяин любовно обкладывает навозом в надежде на плоды. Стратановский имеет ввиду и ту, и другую, хотя в стихотворении, давшем название книге, речь идет о первой, проклятой:

А душа как смоковница,
            та, на дороге, за городом:
Говорливые листья,
            а смокв… (Они раньше листвы
На ветвях появляются)
            Смокв нет – бесплодна… 

Так и Царство желанное…
            Не настало… Не время, наверно… 

Что ж… Руби этот ствол
            и в огонь эти сучья без смокв
Брось… Легче будет.

В огонь, по Евангелию, бросают сухие ветки, отпавшие от Лозы-Христа, но здесь речь, похоже, не об этом. И непонятно: кому будет легче от этого – Ему или сучьям? Можно понять и так, и так, на что – в первом случае – мнения богословов разделились бы: одни утверждали бы, что Христу не может быть от этого легче, что – вспомнили бы они Паскаля – Распятье будет длиться до скончания мира, что Христос страдает с каждой «сухой веткой»; другие бы вспомнили высказывания некоторых отцов, что мучения грешников в аду веселят праведников, а значит и Бога. Если же говорить о ветвях, то с какой стати им будет легче в огне геенском? Католик бы, возможно, увидел здесь огонь чистилища, но Стратановский не говорит об этом огне как об огне очищения… Собственно, здесь, в этих стихах, нет никакой отчетливо выраженной богословской позиции, да стихи и не обязаны быть богословием даже когда речь в них идет о Боге, Священной истории, отношениях Творца и твари. Стратановский и не богословствует в распространенном понимании того, что понимается под богословием – он вопрошает. «Из глубины воззвах к Тебе, Господи». Именно продолжением псалмов из глубины отчаяния, остающихся без внятного ответа воплей Иова и является эта книга: автор – тот же мучающийся неразрешимыми вопросами ветхозаветный еврей, а что он живет сегодня и говорит на сегодняшнем языке – не играет особой роли: сменился лишь антураж, но изнеможение человеческого ума и сердца перед непостижимыми деяниями Бога – все те же. Точнее, это недоумение современного человека перед Промыслом Божьим, раскрываемым священной историей и перед самой этой историей, осмысляемой в наших этических категориях.

Книга открывается циклом «Библейские заметки» (т.е. заметки сегодняшнего читателя, схолии на полях, сделанные как бы от лица персонажей), в которых Богу предъявляется один иск за другим. Предъявляется, как я уже сказал, от лица «маленьких людей» Ветхого Завета (хотя среди них попадается и Исаак), но рожденных в СССР с его бараками, ударными стройками и прочими реалиями, памятными поколению Стратановского. Однако и они, эти реалии, и этот подчеркнуто советский язык, и сам этот далеко неновый прием используются не ради постмодернистского прикола, не вызывающего зевоту лишь у самого непритязательного читателя, а для того, чтобы высказать на живом, а не книжном языке то, что смущает разум и совесть. Стратановский обращается не столько к читателю, сколько к Субъекту священной истории, вопрошает и ждет ответа. Вот, например, стихи об Исходе:

Помню, в священную ночь
            спать ложились в бараке.
Месяц, как жертвенный нож,
             тихо сиял над землей.
Помню, как ели ягненка,
             обжигаясь, давясь от волненья,
И вот тогда, наклонясь:
«Слышишь, - сказал мне отец, -
            за бараками нашими, слышишь:
Ходит Господь по земле,
             наказуя народ мицраимский,
Первенца в каждой семье
             убивая мясницкм ножом».

Мясницкий нож в руке Мясника… Почему так? Ответа нет. Ответ знает каждый семинарист и учащийся воскресной школы, но Стратановского такой ответ не устраивал, как не устраивала Иова теодицея его друзей. Кстати, вспомним, что и Иов не получил внятного, т.е. логического ответа на свое – с точки зрения его друзей-богословов – богохульство. Не получил потому, что ответа на вопрос о смысле страданий, смысле «мирового безобразия» нет и не может быть: любой такой ответ может как-то худо-бедно удовлетворить (на минуту) наш логический аппарат, но не сердце. Поэтому Стратановский и не дает ответов. Давать ответы – занятие для книжников и фарисеев, дело же религиозного поэта – тревожить нашу совесть, выводить нас из состояния духовной спячки, взрывать стереотипы, т.е. – сокрушать идолов, в поклонение которым мы неизбежно впадаем, заменив Живого Бога – доктриной, набором правил, привычкой к ним. Боль не снимается никакими богословскими рассуждениями. И в Книге Иова – разве снимается?  

И когда я буду скулить от боли,
Мне покажет Кто-то,
           словно наставник в школе,
Носорога и аиста,
           зебру и леопарда,
И шатром покрывающий их баобаб
На картинке покажет
           и скажет, что Правда
В Мощи жизни творящей,
           шумящей, как тот баобаб,
Только что мне до правды,
           если я замордован и слаб
И кукожусь от боли,
           и нет избавленья от горя. 

 

Поэтическое высказывание – это не реплика в богословской дискуссии, которую можно опровергнуть другим доводом: это – фиксация состояния. Художественное произведение может быть судимо, как известно, только по законам художественного произведения и при том только по тем, которые признает над собой сам автор. Но рассматривать «Смоковницу» с точки зрения задействованных автором художественных приемов, его «техники письма» я не буду – об этом есть кому сказать и кроме меня. Замечу лишь, что, на мой взгляд, Стратановский ставит перед собой в первую очередь не эстетические, а этические задачи; стихи здесь – средство, а не цель. Он, похоже, не намеревается создавать «поэзию» - когда человеку по-настоящему больно, ему не до нее. С другой стороны, преодоление боли посредством слова – при таланте и мастерстве, – может с Божьей помощью стать поэзией. Поэзией особого рода, поэзией псалмов, при создании которых эстетическая задача то же ведь была вторичной. 

Книга «Смоковница» - это своего рода книга жалоб (как и многие псалмы, как и Книга Иова), книга мучительных вопросов без ответа, сомнений, колебаний. Есть в ней, например, книге стихотворение, которое так и называется: «Старец Симеон колеблется». В конце его (в последней строке) Симеон задает вопрос, который, по Евангелию, задал в темнице Иоанн Креститель: «Он ли слава Израиля, народа Спаситель, Мессия, или ждать нам другого?» И дело не в том, что евангельский текст не дает оснований для того, чтобы мы видели Симеона колеблющимся, а в том, что Стратановскому важней всего показать религиозного человека, – праведника, пророка, апостола – живым, т.е. страдающим, сомневающимся… 

Как известно из аскетической литературы, опыт богооставленности, своего рода «атеизма» - неотъемлемая часть подвига, и напротив – не терзается неразрешимыми вопросами лишь поверхностная, теплохладная, т.е. по сути мертвая вера. Эта последняя, свойственная всезнайкам и моралистам, обычно лишена человечности – качества, которое больше всего подкупает в поэтическом богословии Стратановского. Человечность распространяется у него – о ужас! – даже на Иуду-предателя. Вот «Апокриф об Иуде»:  

Нет, не повесился я,
       а искупить пытался
Грех свой черный
       измену свою слову новому.
Видит Бог – я не думал,
      что Он будет унижен, казнен.
Знает Бог – я не думал
      о распятии крестном, а думал:
Будет суд здравомудр
      и присудит к изгнанью за бунт
Против отчих законов…
      К изгнанью в пустыню всего лишь.

Да, не повесился я,
       и бежал далеко, в страны дальние,
Мысль Его проповедовать,
       о спасенье грядущем поведать,
О взыскуемом Царстве,
       где будет прощен (не оправдан!)
Каин древний
       и я вероятно, наверно…

Комментарий к этому стихотворению – как и ко многим другим в книге – мог бы стать богословским трактатом, но мы сейчас говорим о другом, о том, что онтологически более значимо любого теоретизирования. Когда-то Тютчев поставил знак равенства между сочувствием и благодатью. Иными словами, сочувствие – есть действие Бога – в нас, через нас. И это сочувствие – не только сочувствие людям, но и всякой твари. Потому через все в этом мире действует, являет Себя Творец, и еще вопрос, в чем Он являет Себя в большей степени: в неприглядной повседневности со всеми ее скорбями и радостями, в которых вроде бы нет ничего «духовного» или вот в этой самой «духовности», в сакральных знаках.

Бог в повседневности:
     в овощебазах, на фабриках
В сутолке матчей футбольных,
     в кружке ларечного пива,
В скуке, в слезах безысходности,
     в письмах обиды любовной,
В недрах библейских дубов,
     в дрожи плоти, от страха бескровной.
Смотрит колхозник смиренный
     на Его тонкотканый шатер
Краски Его растер
     в мастерской остроглазый художник.
Кто Он? Отец многоликий
     в многоочитых соборах,
Или младенец, играющий
     с утренней, новой звездой?

Младенец, звезда, Рождество (в книге есть несколько рождественских стихов и, на мой взгляд, замечательных, свежих и глубоких), а кроме того вспоминается разговор Христа с самарянкой: не в Храме и не на горе Гаризим поклоняются Богу, а в духе и истине… Но есть случаи, когда поклоняться Богу особенно тяжело. И именно на них сосредоточено главным образом внимание поэта. Вот, пожалуй, самое пронзительное стихотворение в книге. Называется оно «Проишествие»:

Там, где трамваев кольцо,
                поднимается к храму дорога
Вот он шагает по ней
                среди тучи старух богомольных
Он, параноик заносчивый,
                возомнивший себя Иисусом
Новым Мессией, Спасителем
Атомов падших

Вот он прошел сквозь кордон
                              попрошаек несчастненьких
И вступает наследником властным
В Дом Отца своего

Там свечей огнехоры
                              и с икон – тихоокие взоры
Всех святых и апостолов
                              между нами ходивших когда–то

Рядом лотки для торговли,
          где торгуют крестами, свечами
Образками бумажными,
        текстами Вести Благой

"Дом Отца моего
        Домом слезной молитвы зовется
А не точкой торговой,
        и я, Представитель Небес,
Сын Начальника Жизни,
          я мышцей своей сокрушу
Возмутительный бизнес"

И он опрокинул лотки

Из рапорта старшего следователя Грибакина:
"23 мая текущего года, в 10 часов утра, гражданин  N, именующий себя Христосом, войдя во время отправления религиозного культа в строение #16 по улице Подводника  Ильина, являющееся помещением для отправления религиозного культа, совершил ряд действий хулиганского характера, представляющих опасность для окружающих, после чего гражданин N, именующий себя Христосом, был задержан работниками органов охраны общественного порядка и был доставлен в ближайший к строению  #16 опорный пункт охраны общественного порядка. После предъявления ему обвинения в злостном нарушении общественного порядка, представляющем опасность для окружающих, гражданин N, именующий себя Христосом, был препровожден в следственный изолятор #6 и помещен в камеру, где содержалась группа лиц, осужденных  за особо опасные уголовные деяния. Во время последовавшей за тем ночи, гражданин N, именующий себя  Христосом, был, по его словам, подвергнут акту насилия со стороны группы лиц, осужденных  за особо опасные уголовные деяния".

"Вновь Ты покинул меня,
                    как тогда, в Иудейской земле
Но теперь я молил,
                    не о том, чтобы пытка и смерть
Миновали меня,
                    я молил, чтобы Ты уберег
Мое тело от срама,
                    чтобы Ты –  эти нары позора
Заменил бы на крест
                    и на губку у высохших губ
Губку с уксусом жгущим"

Позор креста и позор быть изнасилованным в камере – какой из них больший? Но ведь и крест в глазах современников Иисуса был не меньшим позором: Империя посредством этой казни не просто убивала мятежника, но и «опускала» его. В этом-то и состоит соблазн и безумие христианства.

Сергей Фудель как-то заметил, что есть вера как обычай и вера как ощущение. Для автора «Смоковницы» это ощущение почти всегда не благостное, это – конфликт, если не сказать невроз. Но уж лучше невроз, чем привычка, чем готовые на все ответы, фальшивые словеса, вся эта искусственность подчиненной ритуалу жизни, бегущей от жизни и потому вопрос – жизни ли? Нет ничего опасней «закваски фарисейской», говорит Христос, самоуверенной «духовности», с которой скрытно и полемизирует постоянно поэт Сергей Стратановский. Но не это для меня главное в его книге, выстроенной как молитва (в ней нет ни одного стихотворения, которое не было напрямую связано с религиозной проблематикой), сотканной из боли, преодоления которой, читая, уже не предполагаешь; и вдруг… Как и в книге Иова, в «Смоковнице», в самом конце, в предпоследнем тексте Бог дает ответ поэту – ответ, какой мог бы дать, наверное, любой из батюшек, знающий, что христианство – не бегство от страдания, а его приятие, и потому

Не о том ты молишься – не проси,
Чтобы не было горя,
       скорби телесной не было,
А проси, чтобы силу
       невидимый Ангел дал
Эту скорбь пересилить,
       боль выстоять

Это напоминание в ответ на предыдущую молитву о спасении вдруг раскрывает все сказанное ранее в ином свете, снимает – не снимая! – все заданные до этого мучительные вопросы. Собственно, книга заканчивается здесь, дальше следует эпилог:

Архив заоблачный,
            Где Бог – Хозяин наш –
Хранит слова и мысли всех времен,
Он есть.
            Он будет, когда нас не будет,
Как лабиринт устроен он.
Он – кит вместительный,
            И, может, не забудет
Его создатель Бог
           слова речей моих.

Стихотворение называется «Deus conservat omnia» – «Бог сохраняет все». Надежда, что Бог не забудет слова речей – речей Иова! – надежда на нечто большее, чем «спасение души». И к тому же – «от слов своих осудишься, и от слов своих оправдаешься»: поэта это касается в первую очередь. Бог на все даст ответ рано или поздно, здесь или таv, но главное даже не в этом: Бог ответит за все на том суде, к которому его призывает поэт и каждый страдающий человек, от лица которого и говорит Стратановский. И сохранит слова предъявленного Ему иска как драгоценные, Им же и вложенные в уста Иову. Ересь, богохульство? Но Бог оправдывает Иова, а его богобоязненных друзей – порицает. Ему дороги прежде всего те, в ком нет лукавства, люди прямые и искренние, готовые обвинить Его Самого – Бога, ругаться с Ним, споря о человеке, о правде… Ищите, - заповедует Он нам, - ищите и найдете. Что же именно мы найдем зависит от того, что мы ищем. А ищет каждый страдающий только одного – примирения с Богом. И именно это примирение и происходит на последних страницах «Смоковницы».

o-k-kravtsov.livejournal.com

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»