Оптика познавшего блаженство

О книге «Анафоры» Амарсаны Улзытуева

Говоря об Амарсане Улзытуеве, ловишь себя на мысли, что упоминание фамилии излишне: просто – Амарсана. Звучит как боевой клич или осанна. «Познавший блаженство» – так переводится это боевое и солнечно-радужное имя на русский и этими двумя словами можно и ограничиться характеризуя автора книги «Анафоры». Кстати, анафора не только поэтический прием, но и центральный момент главного из христианских таинств – Евхаристии, не только «возвращение, единоначатие, скреп», но и «возвышение»: три многозначных смысла включают в себя третий. «Евхаристия» же переводится как «благодарение», которое и естественно для «познавшего блаженство»: оно – в том, чтобы делиться познанным-как-блаженство. Блаженство жить и познавать посредством блаженства, как то было до катастрофы, известной как грехопадение. В чем оно? В присвоении себе принадлежащего всем, в потребительском отношению к дару, то есть бытию, в замыкании на себе.

Книга «Анафоры» – свидетельство о возможности возращения в райское состояние и в наше давно отторгнутое от вечности, а тем самым и Смысла время, причем сегодняшние реалии в книге Амарсаны не игнорируются, а претворяются в картины того же рая, просвечивающего сквозь что угодно. Внимание поэта сосредоточено не на бессмысленном и пошлом «мировом уродстве» - зрение его избирательно и останавливается на том, чем можно восхищаться или умиляться. Например, на телеведущей трэвел-программ, у которой «пьяняще ароматный, как французское красное сухое, голос». Ее предшественница в русской поэзии – очаровательная в своей непосредственности «американка» раннего Мандельштама. Здесь она становится телеведущей, что «хочет о чем-то прекрасном и вечном сказать, говоря о кокосе», оказываясь не только «нимфой глубоководной голубого эфира» но и эфирной субстанцией – «дочерью попутного ветра с перстами пурпурными Эос».

Не будь книги Амарсаны, такую оптику сегодня можно было бы счесть невозможной. Как и такую чистоту звука, соответствующую такому райскому мироощущению – осознанному и выстраданному, найденному как противоядие торгашеской антицивилизации, искореняющей последние ростки мыслящего и живого. Поэт, однако, не удостаивает ее своим вниманием: ставшее повсеместной нормой зло не заслуживает того, чтобы задерживаться на нем взглядом – это опасно для дара. Как заметил Вергилий Данте по поводу недостойных ада «потребителей»: «они не стоят слов: взглянул – и мимо». Слова даны поэту для другого, его дело – как напомнил Рильке – славить, что и делает Амарсана, различая в псевдо-реальности осколки реальности подлинной – райской, целостной.

Книгу открывает стихотворение «Купание слона», заставляющее вспомнить известную буддистскую притчу. Слон – метафора мироустройства, о котором мы беремся судить, изучая лишь хвост, хобот или ухо, тогда как поэт – «погонщик простой вселенноподобного слова». Он «на древнем наречьи что-то кричит слезть со слона не успевшей туристке – как раз из России» и не исследует слона – он его купает. И тот «весел в воде колыхается, хоботом плещет, играется».

«Познавший блаженство» делится познанным, говоря о мире вечных смыслов, а не бессмыслицы, о мире, во всем прямо противоположном сегодняшнему. И это не столько «лирический герой», сколько культурный герой вроде Орфея, или просто – герой, не меняющийся от века к веку. Он всегда воин (рыцарь, самурай) и всегда – «дикарь»:  

Поэт, прежде всего, индеец,
Полет его песни подобен полету свободолюбивой стрелы,
Зорко он охраняет свои территории
Зорь краснокожих и прерий диких…
Потом и кровью полны его будни,
В поле он серым волком, сизым орлом под облаком,
Половцам сгинувшим вслед растекаючись мыслью по древу,
Поит с шелома, кормит с копья свои песни…

Рыцарь, самурай, индеец, боян из Слова о полку… Это только для англичанина-позитивиста Западу не сойтись с Востоком: для поэта традиционного миропонимания, чей мир заключает в себе все времена и все традиционные культуры, будучи вечным и лишь постольку поскольку – сегодняшним, все сходится, просвечивает одно сквозь другое. Ригведа не исключает, а подразумевает Псалтирь, которые вместе и есть «актуальное искусство», если понимать под последним то, что было и будет актуальным всегда, а не только сейчас. Цивилизации сменяют друг друга, оставляя артефакты, но не вещи разового использования, характеризующие сегодняшнюю антикультуру, оставляемую Амарсаной без внимания. Да и заслуживают ли в самом деле какого-то внимания все эти «кризисы смыслов» и прочие процессы всеобщего распада? «Взглянул – и мимо». Куда-нибудь в Калахари, где «ряженные в одни лишь бусинки да набедренные шкурки» туземки

Нищие духом, ибо их есть царствие небесное,
Живут под открытым небом, то звездным, то синим,
Идут гуськом, танцуя приветливую гусеницу.

Куда-нибудь в Забайкалье и дальше – в Гималаи. Впрочем, и в той же Германии есть еще, чем любоваться:

Дай обниму вас, бурятские сопки баварские,
Аккуратные челки нежно поглажу черепичных крыш деревушек и городков,
Ахтунг! – вынянченные с умом
Гениев, познавших блаженство,
Гегеля и моего учителя Канта, и других совершенномудрых…

Баварские сопки – они и же и бурятские, принципиальной разницы нет. Они – родные, как и все живое, подлинное, в чем являет себя «нежная гармония вселенной». Потому-то первый раздел книги и называется «Всеземля», а время, в котором живет Амарсана, можно было бы назвать «всевременем». Это единое для всех и вся сакральное пространство-время, изначальное и безнадежно утраченное человеком, чья модель вселенной – дурная бесконечность, лишенная центра, а значит и возможности ориентации.

Ситуация постмодерна и постистории, в которой мы живем, можно назвать и поствременем – временем «после культуры», иссыхавшей и приказавшей долго жить после разрыва с Трансцендентным. Так зеленая ветка, отсеченная от дерева, какое-то время сохраняет свою зелень и свежесть, после чего мертвеет и не годится ни для чего кроме костра. То же самое происходит со смыслами, оторванными от Смысла и теряющими всякий смысл. Смысла, о котором и напоминают написанные, как гимны, «Анафоры» Амарсаны Улзытуева.

Бурят и буддист, он русский и европейский поэт в традиционном понимании этого титула. Национальный и наднациональный. То, что зачастую оборачивается искусственным и творчески бесплодным синкретизмом при попытке соединения разных религиозно-культурных традиций, для Амарсаны органично и потому животворно. Например, стихотворение «Семейские», где речь идет о старообрядцах, живущих бок о бок с бурятами, кончается так:

Остается, однако, одно, как сибирскому кедру в мороз загребущий,
Отстоять и молиться Он Мани! и Да святится имя Твое.

Для Амарсаны такая форма славословия вполне естественна по причине его открытости как Востоку и Западу, как монгольским степям, так и России – целостному природно-культурному универсуму, «всеземле». И здесь уместно заметить, что кроме язычества и мировых религий существует «вечная религия» (она же – Традиция с большой буквы), примиряющая их все в плодотворном для каждой и взаимодополняющем каждую синтезе. В Священном Писании она олицетворяется фигурой Салимского царя и первосвященника Мельхиседека, благословляющего Авраама, и это о ней говорит блаженный Августин как о «христианстве до Христа». Речь идет об изначальном, данном человеку свыше Знании, по-разному преломляющемуся во всех религиозных доктринах и практиках, сосуществующих, если воспользоваться богословским термином, «неслитно и нераздельно» и выражаемом языком поэзии. Что и делает Амарсана, славословящий Божий мир, как делал бы это самый первый поэт, который еще не язычник, не иудей, не христианин, не мусульманин и не буддист. И вместе с тем – все они в его лице.

Он – дитя, но дитя в евангельском смысле. «Если не станете как дети, не войдете в Царство Небесное» – что это значит? Ключ к пониманию дает другая заповедь: «будьте чисты как голуби и мудры как змии». Это не только открытость чудесному детства и юности, а сохранившая их зрелость и обретенная в ней свобода, благословляющая все живое. Поэт ничему не учит – он поет. И это наилучшая из форм обучения для тех немногих, кто еще способен ему внимать.  

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»