«Непротивленье, панове, мерзко» (2)

Три стиха из Нагорной проповеди и Иосиф Бродский

Евреи добивались своего, когда готовы были подставить шеи под римские мечи, восстание же привело к разрушению Храма и Иерусалима, распаханного и засеянного солью, к департации и запрету иудеям жить в Святом Городе, к утрате соотечественниками Иисуса своей земли почти на два тысячелетия, к национальной катастрофе. Силы были слишком неравны и ничем кроме тысяч распятий и морей крови, к ужасам блокады, когда женщины варили собственных детей, выступление маленького, но гордого народа и не могло привести. Не было одержано и нравственной победы, как в Кесари, где Пилат был вынужден уступить, расписаться в своем поражении. Отсюда вывод: в ситуации явного превосходства врага в силе, когда физическая победа над ним невозможна, у тебя есть шанс победить его духовно, а именно это и есть подлинная победа. Победа Духа, а не грубой силы. Именно такая победа принесет плоды в будущем. Именно она и делает это будущее возможным. А «непротивление, панове, мерзко», – как сказал молодой Бродский в своей «Речи о пролитом молоке».  


Выступая в 84-м году перед американским молодняком в Уильямс-колледже, он вернулся к этой теме. И цитатой из новой речи умудренного изгнанием поэта, речи, озаглавленной «Напутствие», я и закончу наш сегодняшний разговор. На мой взгляд, здесь нет расхождений с тем, что сказал Спаситель. Более того: у меня есть подозрение, что никто не понял эти стихи из 5-й главы так точно, как бывший узник советского режима (узник совести, так как что такое поэзия и вообще культура, как не совесть нации?)

Самая надежная защита от Зла – говорит Бродский – в бескомпромиссном обособлении личности, в оригинальности мышления, его парадоксальности и, если угодно –эксцентричности. Разве не то же самое мы видим в приведенных Спасителем примерах? И далее поэт вспоминает такой случай: Двадцать лет назад в одной из многочисленных тюрем на севере России произошла следующая сцена. В семь часов утра дверь камеры распахнулась, и вертухай обратился с порога к заключенным:
-- Граждане! Коллектив ВОХР вызывает вас на социалистическое соревнование по рубке дров, сваленных у нас во дворе. В тех краях нет центрального отопления, и органы УВД взимают своеобразный налог с лесозаготовителей в размере одной десятой продукции. В момент, о котором я говорю, двор тюрьмы выглядел точно, как дровяной склад: груды бревен громоздились в два и три этажа над одноэтажным прямоугольником самой тюрьмы. Нарубить дрова было, конечно, необходимо, но таких социалистических соревнований раньше не было.
-- А если я не буду соревноваться? -- спросил один заключенный.
-- Останешься без пайка,-- ответил страж.
Раздали топоры, и дело пошло. Узники и охрана вкалывали от души, и к полудню все, в первую очередь изголодавшиеся зеки, выдохлись. Объявили перерыв, все сели перекусить, кроме заключенного, который спрашивал утром об обязательности участия. Он продолжал рубить. Все дружно над ним смеялись и острили в том духе, что вот-де, говорят, будто евреи хитрые, а этот -- смотри, смотри... Вскоре работа возобновилась, но уже с меньшим пылом. В четыре у охранников кончилась смена. Чуть позже остановились и зеки. Лишь один топор по-прежнему мелькал в воздухе. Несколько раз ему говорили"хватит", и заключенные, и охрана, но он не обращал внимания. Он словно втянулся и не хотел сбивать ритм или уже не мог. Со стороны он выглядел роботом. Прошел час, два часа, он все рубил. Охрана и заключенные смотрели на него пристально, и глумливое выражение на лицах сменилось изумлением, затем страхом. В половине восьмого он положил топор, шатаясь, добрел до камеры и заснул. В остаток срока, проведенного им в тюрьме, ни разу не организовывалось социалистическое соревнование между охраной и заключенными, сколько бы дров ни привозили в тюрьму. 

Наверное, тот парень выдержал это -- двенадцать часов рубки без перерыва -- потому, что был молод. Ему было двадцать четыре года, чуть больше, чем вам сейчас. Но думаю, что в основе его поведения лежало нечто иное. Не исключено, что он, как раз потому, что был молод, помнил Нагорную проповедь лучше, чем Толстой и Ганди. Ибо зная, что Сын человеческий обычно изъяснялся трехстишиями, юноша мог припомнить, что соответствующее решение не кончается на "Кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую", а продолжается через точку с запятой: "И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; И кто принудил тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два". В таком виде строчки Евангелия мало имеют отношения к непротивлению злу насилием, отказу от мести и воздаянию добром за зло. Смысл этих строк никак не в призыве к пассивности, а в доведении зла до абсурда. Они говорят, что зло можно унизить путем сведения на нет его притязаний вашей уступчивостью, которая обесценивает причиняемый ущерб. Такой образ действий ставит жертву в активнейшую позицию -- позицию духовного наступления. Победа, если она достигнута, не только моральная, но и вполне реальная. Другая щека взывает не к совести обидчика, с которой он легко справится, но ставит его перед бессмысленностью всей затеи -- к чему ведет всякое перепроизводство. Напоминаю вам, что речь не идет о честной схватке. Мы обсуждаем ситуацию, когда изначально силы противников не равны, когда нет возможности ответить ударом на удар и обстоятельства все против тебя. Другими словами, мы говорим о черной минуте жизни, когда моральное превосходство над врагом не утешает, а враг слишком нагл, чтобы будить в нем стыд или крупицы чести, когда в вашем распоряжении -- собственные ваши лицо, одежда да две ноги, готовые прошагать, сколько надо. Здесь уже не до тактических ухищрений. Подставленная вторая щека -- это выражение сознательной, холодной, твердой решимости, и шансы на победу, сколь бы малы они ни были, прямо зависят от того, всё ли вы взвесили. Поворачиваясь щекой к врагу, вы должны знать, что это только начало испытаний, как и цитаты, и должны собраться с духом для прохождения всего пути -- всех трех стихов из Нагорной проповеди. В противном случае вырванная из контекста строка приведет вас лишь к увечью). Строить этику на оборванной цитате значит либо накликать беду на свою голову, либо обратиться в умственного буржуа, размякшего в уюте убеждений.


Конец цитаты.

Напомню, это был Иосиф Бродский, его «Напутствие» американским студентам, 94-й год. Но это и напутствие православным. Будьте аккуратней с цитатами, братья и сестры, чтобы не повредить метафизическое зрение и не упасть в яму в полной уверенности, что это - спасение. Не делайте из Христа умственного буржуа по своему образу и подобию.

o-k-kravtsov.livejournal.com
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»