«Не пытайтесь выбирать из ложных дилемм...»

По случаю. мое позапрошлогоднее интервью с Захаром Прилепиным. точней - его ответы на присланные мной вопросы.
О том, как современная литература исполняет свою роль, что происходит сегодня с культурой и как удержаться от двойных стандартов, в интервью журналу «Русский мир.ru» рассказывает писатель Захар Прилепин.

– Захар, как для вас соотносятся литература и ваша общественно-политическая деятельность? Кем вы себя считаете в первую очередь – писателем или политиком? Или для вас то и другое нераздельно и вопрос о приоритете в данном случае не стоит?

– Я мало думаю об этом. Конечно, я не политик. Политиками у нас считают тех, кто заплатил миллион долларов и имеет кресло в Госдуме. Ну, пусть. А я просто составляю слова.

– В интервью порталу «Православие.ру» вы говорите, что православие – суть России, с чем, я думаю, согласятся и ваши единомышленники, и ваши оппоненты, по-разному оценивая этот факт. Каковы ваши отношения с церковью? Как это соотносится с вашим творчеством и общественно-политической деятельностью?

– Не думаю, что это напрямую соотносится с моей деятельностью и тем более с творчеством. Думаю, когда соотнесется в полной мере, я уже не буду ничего писать. Пишу, возможно, только затем, чтобы соотнеслось окончательно и приросло навек.

– В вашем последнем романе, «Обитель», верующие представлены митрополитом-обновленцем, батюшкой-попрошайкой и сотрудником белогвардейской контрразведки, пытавшим людей, – почему именно такими персонажами? Есть ли у них реальные прототипы?

– Мне казалось, что верующие у меня в романе если не все, то большинство. Имели эти люди прототипов или нет, не имеет никакого значения. Допустим, я отвечу: имели. А вы тогда спросите: а почему вы описали именно таких верующих, а не других? Почему-то. Я очень мало думаю, когда пишу.

– История Русской церкви в ХХ веке – это, с одной стороны, история мученичества и исповедничества, с другой – так называемого «сергианства», компромисса с властью, о котором нет единого мнения до сих пор. Можно ли считать рассуждения «владычки Иоанна» о том, как должно относиться к советской власти, заявленной позицией, которую вы разделяете? И как, на ваш взгляд, должны строиться отношения церкви и государства?

– Вы сами понимаете, что задаете вопрос огромной величины и сложности. На него нет никаких простых ответов, а есть тысячи малых, в том числе и те, что предложил «владычка Иоанн». Государство должно понимать, что у него нет и не будет другой церкви и веры, а церковь должна понимать, что у него нет и не будет другой России. Даже если эта Россия ходит с красным знаменем.

– В «Обители» портрет Эйхманиса получился настолько выразительным, что он порой начинает казаться едва ли не главным героем, хотя и появляется лишь эпизодически. Собственно, Артем, Галина, Эйхманис составляют нечто вроде пресловутого «любовного треугольника», вершина которого – Эйхманис, чей исторический прототип – фигура и в самом деле яркая и выдающаяся. Как, скажем, и Яков Блюмкин, о котором пока не написано ни одного романа, но который конспиративно присутствует в массовой культуре благодаря агентурной кличке Исаев. Чем для вас являются эти «пламенные революционеры», называемые «инородцами», обращение к образам которых сегодня подразумевает то, что они не перестали быть для вас актуальными и для сегодняшней истории?

– В целом это не может не завораживать, когда люди других национальностей и культур бросают себя в русскую историю, как в костер. Вы здесь скажете: они и других бросали в костер! Да. Об этом я и писал. Николай Гумилев, когда с особым чувством называл Блюмкина (не называя его по имени) в стихотворении «Мои читатели», чувствовал, думаю, примерно то же самое. Чтобы говорить об Эйхманисе – я должен повторить о нем дословно все то, что написано и сказано в романе. Реальный или условный Эйхманис убил представителя рода Прилепиных. Реальный или условный Эйхманис создал советскую контрразведку и спас других представителей рода Прилепиных. Потом Эйхманиса отвезли на Бутовский полигон и застрелили. Я хожу мимо Бутовского полигона и думаю об Эйхманисе как еще об одном члене своей огромной семьи.

– После вашего «Письма товарищу Сталину» вас обвинили в антисемитизме и, соответственно, фашизме. Как мне кажется, вы прекрасно отдавали себе отчет, что «Письмо» именно такую реакцию и спровоцирует. Улеглись ли сегодня страсти по этому поводу? И не могли бы вы сформулировать ваше отношение к таким явлениям, как антисемитизм и фашизм?

– Антисемитизм и фашизм – это однозначное зло. Равно как и русофобия, и ксенофобия вообще. Что вовсе не отменяет права – в том числе права русского писателя – размышлять. Размышлять и издеваться над, к примеру, двойными стандартами, лукавством и фарисейством некоторых профессиональных борцов с фашизмом и антисемитизмом.

– Относительно Сталина представляется бесспорным, что он создал сверхдержаву, как и то, что при нем осуществлялась политика геноцида, начатая большевиками. Помнится, когда я в первый раз попал на Бутовский полигон и рассматривал снимки расстрелянных там людей всех сословий царской России, возникла мысль, что вот здесь, в этих извилистых рвах, та Россия и полегла. А на смену ей пришел СССР – другое и новое государство. Теперь мы живем в Российской Федерации, отчасти восстановившей российскую символику, но не являющейся в духовном плане преемницей ни исторической России, ни Советского Союза. Сталин же, с одной стороны, является фетишем тоскующих по «советскому прошлому», с другой – пугалом, о чем вы и говорите в своем «Письме». Не свидетельствует ли уже одно это о разрыве с духовными ценностями той России, которая канула в историческое небытие в 1917 году?

– Ничто никуда не кануло. Нельзя разорвать человека с его кровотоком. А Русь Рюриковичей – она где? Тоже исчезла? Я чувствую Русь допетровскую, петровскую, предреволюционную, советскую, нынешнюю спокойно и полно – как свою плоть. Герб, флаг – все это прекрасно, но вообще надо успокоить дыхание и прислушаться. Все стоит там, где должно стоять. Все на месте... Или доехать до Новороссии и убедиться: вот все те же русские люди, которые были здесь сто, триста и тысячу лет назад. Они не задумываются о том, преемники они или нет. Они просто являются преемниками.

– Такое ощущение, что сейчас для одних история страны начинается со Сталина, для других – с 1991 года, а духовная связь с православной, царской Россией утеряна навсегда, что она, пожалуй, уже и невозможна, и нам предлагают ложную дилемму – или ты «совок» или «либерал». Возможно ли проплыть между этой Сциллой и Харибдой и как бы вы определили свое место и – шире – место русского писателя в этой ситуации?


– Не пытайтесь выбирать из ложных дилемм, и не будет таких вопросов. Сталинист, не сталинист – какое это имеет значение? Почему тогда не выбирать между Алексеем Тишайшим и Петром Великим? Между Ярославом Мудрым и Александром Освободителем? Зачем вообще выбирать, здесь все наше. Либерала тоже можем положить в карман, пусть погреется там. Он всегда дрожит на местных сквозняках.

– Чем, на ваш взгляд, должна быть сегодня русская литература, в чем вам видится ее главная задача не вообще, а конкретно – здесь и сейчас? Какие писатели в этом отношении вам кажутся наиболее соответствующими «вызовам современности»? И каких писателей и поэтов прошлого вы наиболее цените? И почему?

– Литература исполняет свою роль: находит лучшие слова для описания самого главного. Вызовам отвечает Михаил Тарковский, оставивший столицу, уехавший на Енисей и описывающий русского мужика, который в последнее время стал диковинкой в русской литературе. Вызовам отвечает Александр Терехов, который остался в городе и нашел гениальные комбинации слов для того, чтоб говорить о самых пошлых и скучных моментах современности, вроде закулисной суеты столичной мэрии. Русская литература традиционно делает литературой то, что вроде бы ею и не может являться.

Из писателей прошлого я более всего люблю весь свод русской классики, потому что это – сама природа и само творение. Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, Чехов – какое счастье принадлежать к тому же народу, что дал миру этих людей. Что до других моих предпочтений – я ужасно люблю две книги: «Дорогу на океан» ­Леонида Леонова и «Вечер у Клэр» Гайто Газданова, потому что всякий раз, когда я их перечитываю, я испытываю человеческое счастье – чистейшее и удивительное.

– Русские поэты и философы в эмиграции рассуждали о «смерти искусства» и «невозможности поэзии». Одним из лейтмотивов творчества Мандельштама была тема разрыва с культурой прошлого. Сегодня мы говорим об общекультурной катастрофе, когда культура вытесняется массовой культурой. Происходит, грубо говоря, культурное одичание, более того – человек перестает быть человеком в том смысле, каким он понимался во всех культурах на протяжении тысячелетий, что особенно наглядно в попытке упразднения такой фундаментальной составляющей, как пол. Каким образом можно этому противостоять?

– Писатель тоже не должен сохранять свой пол, чем он от других отличается. Пол, национальность, вероисповедание. И сообщить, что ему это стоило. Одичание – ну да. Вообще массовая антикультура во все времена была сильнее элитарной, это, скорее, закон.

Пока сохранялся сельхозоборот и деревня – хранились и какие-то традиции, но с исчезновением деревни эти традиции переместились в филологию. Но это, увы, процесс отчасти объективный, хоть и чудовищный: деревни исчезают по всему миру. В Европе тоже нет прежних деревень. Надо создавать новую городскую традицию, новую сельскую традицию, поддерживать филологию. Рассеивать города: слишком кучно стали люди жить, слишком унифицированно. Здесь задача государства – не дать опустить планку ниже того уровня, где уже начинается скотство. У нас была опущена – но нация сама, кажется, этим не очень довольна. Будем поднимать. А те, кто привык в хлеву жить, – пусть ищут свое пойло в другом месте. Люди, которые хотят слушать какого-нибудь «киркора» или любого другого мухомора, должны собираться в тайные общества и устраивать свои камлания в подполе, подальше от солнца и детей.... Мне кажется, надо однажды сжечь то место, где происходят их «новогодние огоньки». Всех представителей этих «огоньков» собрать и эвакуировать, чтоб не погорели. Но из эвакуации не отпускать впредь.

– Вы активно помогаете Донбассу, собирая и доставляя туда гуманитарную помощь. Много ли у вас в этом отношении единомышленников в писательской среде? И что вы можете сказать в целом о ее отношении к происходящему?

– Многие литераторы за последние двадцать лет впали в ересь оголтелого западничества. Для них это – естественная среда, они иначе не могут. Я бы не сказал, что русские писатели дружно подняли свой голос в защиту традиционных ценностей. Кто-то поднял свой голос в защиту совсем других ценностей. Кто-то на всякий случай смолчал. Но кто-то ведет себя как положено: например, мой товарищ Сергей Шаргунов. Безупречно держат фронт наши с ним учителя и старшие товарищи: Эдуард Лимонов, Станислав Куняев, Александр Проханов. Есть замечательный поэт Игорь Караулов, есть публицист Дмитрий Ольшанский, есть писатели Михаил Елизаров, Вадим Левенталь, Герман Садулаев – их голоса слышны. Мы вместе. И музыканты, конечно: Саша Скляр, Константин Кинчев, Иван Демьян, Бранимир, Вис Виталис, Гарик Сукачев... Это славно.

Но, скажу я вам, в сложные минуты и смутные дни писателей, настроенных, как это называется, патриотически, – не так много. Когда Пушкин, напомню, написал «Клеветникам России», от него в высшем свете многие элементарно отвернулись, о нем писали, что наш Александр «огадился», за него стыдились. Позже, во время крымских событий, Тютчев приходил в ужас от того, что в высшем свете многие и многие болели за Европу куда более, чем за Россию. Так что, если вы думаете, что припадочные западники у нас появились только после 1917 года, вы ошибаетесь. Такого добра у нас всегда было полно.

– Пушкин в начале царствования Николая Павловича писал: «в надежде славы и добра гляжу вперед я без боязни» – как смотрите вперед вы? Как вам представляется ближайшее и обозримое будущее и каким бы вы хотели его видеть?


– Россия огромна, непостижима, удивительна. Я верю в свой народ. За нами есть кому присмотреть. Надеюсь, мы еще не надоели тому, кто за нами присматривает.

– Что ждать читателю вслед за «Обителью»? Какие темы, какие вопросы занимают вас сегодня и вообще что вы считаете наиболее важным сейчас?

– Меня мало что интересует, кроме происходящего в Новороссии. Самое главное – там. Там, более того, судьбы мира. Но чтобы иной раз успокоить сердце, я немного пишу и немного размышляю о русской поэзии. Наверное, скоро допишется книжка моя о русских поэтах советской эпохи. Когда бродишь по русской истории – сразу и очень остро становится ясно, что ничто никуда не делось. Все рядом: князья, летописцы, Пушкин, съезд советских писателей, Донбасс. Все вокруг нас. Протяни руку и дотронься.


Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»