Лестница Иакова

Дмитрий Канторов – художник, скульптор и архитектор – позиционирует себя как «визуальный философ». Это именно позиция. Он считает, что искусство – это область визуальной философии, каковой была иконопись, что его задача – поднимать значимые для общества актуальные темы и что оно, искусство, должно сказываться на людях, отвечая на своем языке на самые острые вопросы, поставленные сегодняшним днем.
Фото: АЛЕКСАНДР БУРЫЙ

Мы дружим более десяти лет, и за это время я был свидетелем создания ряда проектов, которые лучше всего иллюстрируют сказанное выше. Например, подземный музей сталинских репрессий, вход куда – на месте памятника Дзержинскому – расколотая надвое, подсвечиваемая изнутри диодами глыба полиуретанового льда с вмерзшими в него человеческими фигурами. Или выставка «Совесть»: художественным объектом здесь становится само слово «совесть», то колеблющееся (буквы на тростинках, они же – струны арфы, растущие из твердокаменных пород), то сожженное… А в последние десятилетия прошлого века Дмитрий (он родился в 1958-м, окончил Художественное училище памяти 1905 года и Московский технологический институт) был известен как живописец-авангардист: его картины раскупали иностранцы, да и сам Дмитрий, участник более ста выставок, жил и работал в 90-х то в Европе, то в Америке. При этом Канторов самостоятельно ­осваивал скульптуру и архитектуру, да и в его живописи часто сочетались совершенно новые для этого искусства технологии. А сегодня я встретился с ним в его мастерской для разговора о том, чем он занят сейчас, – о новой церковной архитектуре.– Дмитрий, мне кажется очень символическим, что мы встретились именно сегодня – в день преподобного Сергия Радонежского, вокруг которого, как ты знаешь, вся страна некогда объединилась, и началась новая страница в ее истории. Сегодня тема объединения усилий в противостоянии ставшим враждебным России миру снова стала актуальной, и разговор у нас пойдет о дне сегодняшнем и отчасти завтрашнем, а также и о прошлом – о времени в целом, которое ты организуешь в ­художественное пространство. О твоем последнем проекте, где все эти времена соединились неожиданным образом, говоря не только о времени, но и о вечности языком сегодняшнего или, как его еще называют, актуального искусства. Для меня всегда было особенно интересным сочетание ультрасовременного с глубоко традиционным, православным – сочетание, какого многие не могут себе представить или считают невозможным, а то и чем-то крамольным, еретическим. Но стоящие здесь макеты церковной архитектуры ХХI века демонстрируют, что это, во-первых, возможно, а во-вторых, что таким и должно быть церковное зодчество сегодня – и современное, и стоящее на твердом онтологическом основании. Сочетание незыблемого канона и новизны, принципы иконописи, перенесенные в архитектуру, – расскажи, пожалуйста, как возникла сама идея этого проекта и как ты его воплощал, воплощаешь и чего от него ожидаешь.

– После такой исчерпывающей преамбулы даже трудно что-либо добавить. Мне удастся только завершить твое вступительное слово, потому как я довольно долго, как ты догадываешься, изучал историю искусства – еще с детства, на уровне самообразования, и путешествовал по Руси великой, будучи православным. Все это для меня является стержневой составляющей – я имею в виду архитектуру.

Мой любимый архитектор – Федор Конь. Для меня очень интересна эпоха Ивана Грозного; не потому, что она – только эпоха Ивана Грозного, а потому, что тогда трудились такие люди, как Барма Постник, Постник и Барма (ученые спорят, двое их было или один) и Федор Конь, от которого не так много осталось, но вот Симонов монастырь, изученный достаточно хорошо, оказывает влияние до сих пор на большое число архитекторов, насколько я замечаю те пропорции и те орнаменты архитектурные, которые он оставил после себя. Конечно, и храм Василия Блаженного, то есть Покрова, и снаружи, и внутри для меня является таким шедевром, который значит для нас, для всякого русского, видимо, больше, чем мы даже можем предположить. Потому что он не только внешняя визитная карточка и Российской империи, и Советского Союза. Его не снес даже Сталин со своей бандой.

– Хрущев собирался продать, насколько я помню.

Фото: АЛЕКСАНДР БУРЫЙ

– Все, что угодно, могло быть, но все равно он перестоял через все эти годы, сохранился до нашего времени и является таким же растиражированным символом, как Эйфелева башня в Париже, как Лондонский мост и так далее.

Я считаю, что именно по культурным достижениям потомки смотрят на то, что было, и в этом моем проекте я пытаюсь нащупать современное актуальное состояние церковной архитектуры. Актуальное для себя. В том смысле, что, я считаю, оно должно отражать путь, который прошла Церковь как собор верующих, собрание верующих к нашему времени. Она прошла и через гонения, и через испытания ХХ века, когда в русской истории происходило разрушение и государства, и Церкви, и личности, и нравственности, и всего, что угодно, – об этом сказано слишком много – и этому нужно найти отражение в церковной архитектуре. То есть церковная архитектура должна создаваться как бы с нуля и проходить путь от римских катакомб через византийскую архитектуру, через Софию Константинопольскую и потом дальше, к нам, через Церковь, которая создавалась в ­ГУЛАГе. Я имею в виду Церковь как собор, когда перед казнью несколько священников, епископов исповедовали и причащали друг друга в тех условиях, в которых они были. И эта память должна остаться в архитектуре современной церкви, потому что каждый человек, приходящий сейчас, в постсоветское время, в церковь, так или иначе выстраивает себе некий путь. И церковное здание должно отражать этот путь – путь от неверия, от распада к некоему созиданию. То есть это такая лествица – лествица Иакова, по которой должен взойти человек. Из нее нельзя выбросить ступени – ступени падения.

– Проломленные ступени…

– Да. Поэтому мои эскизы настолько наполнены памятью об этих провалах. Вторая сторона. Я стремлюсь к тому, чтобы церковное пространство подчинялось, лепилось по закону обратной перспективы. Это закон полого яйца: космос присутствует здесь и сейчас и нацелен в центр – в то место, где ты находишься. А над тобой находится небесная сфера. Таким образом, горний Иерусалим как бы присутствует в этом храме в виде полой сферы, прорезанной контрфорсами и перекрытой большим количеством сводов, как будто оставшихся от разных зданий. Это как бы разбитое яйцо, собранное воедино.

– Эти принципы разрабатывались в иконописном каноне, они имеют основания богословские, онтологические…

– Конечно.

– Ты переносишь их в архитектуру, вот что удивительно…

– Ну, тут ничего особо удивительного нет, потому что современные материалы, современные строительные технологии позволяют делать все, что угодно. И тогда, когда архитектура не обязана стремиться к дешевизне, когда можно вскрыть возможности, которые сегодня существуют и таятся в тех технологиях и материалах, которые есть и находятся на поверхности, я делаю вещи в надежде, что что-то из них когда-нибудь будет воплощено.

– Я как раз хотел задать этот вопрос – по поводу воплощения, перспектив твоего проекта. Как тебе это видится?

– Я делаю это не для пыльной полки, а для практики. Я ищу и буду дальше искать, поскольку это самая интересная и лакомая часть творческого процесса, но я уверен, что приступлю к строительству, как только общество повернется к культурной экспансии, а не к культурному импорту.

– Я правильно понял тебя: если ты говоришь об отказе от культурного импорта, то подразумевается возвращение к своим собственным культурным истокам?

Фото: АЛЕКСАНДР БУРЫЙ

Фото: АЛЕКСАНДР БУРЫЙ


– Ну конечно! Просто сейчас мы живем в тот момент, когда все, что можно сказать на эту тему… За несколько недель до начала украинских событий я высказывался достаточно резко на эти темы, а сейчас я боюсь высказываться в таком же духе, потому что это выглядит и ощущается мною как призыв чуть ли не к экстремизму. Потому что я считаю – границы русского менталитета должны совпадать с границами государства. Если англосаксонская культура размывает эти границы с помощью высоких технологий, против которых я ничего не имею, – но у нас традиционно принято, что высокие технологии идут к нам от англосаксов – может быть, в китайской упаковке, – а мы им – только пельмени с квасом... Это совершенно неправильная культурная позиция и совершенно непродуктивная. Мы должны не закрывать глаза, не морщиться на сложившуюся ситуацию, а участвовать в ней открыто, не изображая себя ни в лаптях, ни пьющими квас. Быть открытыми и декларировать свои собственные культурные ценности и стереотипы, свою базовую составляющую, владея технологиями, языком, имея образование и так далее. Показать, что наша ментальная граница проходит, скажем, по Бресту, и вот там она будет проходить, она не переместится ни туда, ни сюда. Мы не будем представлять собой военной опасности, но будем представлять культурный соблазн. Культурный соблазн, но не военный.

– Культурный вызов… Ты уже обозначил, что такое Русский мир, говоря о границах русского менталитета как о государственных границах, хотя я думаю, что государственные границы достаточно условны, когда мы говорим о культуре. Культуры взаимопроникаемы. Если же говорить о православии, то в одной лишь Америке, насколько я знаю, 50 только православных юрисдикций. По­этому видеть на фоне американских ландшафтов русский храм – это совершенно нормально. И вот это соединение современного мышления с исконно православным мне представляется особенно важным сейчас. Пора нам вспомнить все то, что мы забыли и за советское, и за постсоветское время, а может быть, и за более долгий период, когда у нас не было своего богословия, а то, которое пришло в XVIII веке, пришло опять же с Запада. Так что действительно очень важна эта попытка через новое зодчество восстановить утраченное, в то же время показав эти утраты. И, возвращаясь к теме Русского мира, русской ментальности. Она ведь не только русская – это восточнохристианская ментальность, которую унаследовала Русь, Россия, внеся свои нюансы.

– Разумеется.

– В этом контексте и нужно рассматривать Русский мир, который дал развиться, окрепнуть восточнохристианским, фундаментальным для нас вещам. Не в смысле фундаментализма, а в смысле духовного фундамента – фундамента культуры, фундамента и личности, и народа. Причем, я думаю, возрождение восточнохристианского миропонимания и, соответственно, культуры поможет и западным христианам, у которых, как и вообще в западной цивилизации, сейчас «кризис смыслов» – они как бы заблудились, потерялись. Как и мы, собственно говоря. Поэтому то, что ты назвал соблазном, – это будет еще и какой-то подсказкой, открытием того пути, который для нас изначально был общим. И в этом отношении, мне кажется, мы могли бы очень много дать, вернувшись к своей духовно-культурной идентичности.

– Да, мы должны стремиться к тому, чтобы что-то давать как и в малом своем круге, так и в большом. А если говорить о культурной экспансии русских православных ценностей, ценностей Русского мира, то это очень важная культурная задача, которая должна стоять перед обществом. Потому что общество на это пока еще не настроено, а настроено на импорт технических достижений. И одно другому, в сущности, не противоречит, не мешает, но пока что одно загораживает другое.

– А как переломить такую ситуацию?

– Я думаю, это должно быть более зрелое общество, более самостоятельное. Пока мы ведем себя как подростки. Много людей из нашего окружения легко меняют свои убеждения, например, на хорошую работу за границей.

– У меня иногда возникает вопрос: а остались ли вообще у людей убеждения? Я вижу стремление хорошо зарабатывать, хорошо жить, а насчет убеждений…

– Я мог бы согласиться полгода назад, но после того, что произошло в Донецке и Луганске, я вижу, что люди не изменились и что убеждения, четкие и стройные, выстраиваются даже у тех людей, которые о них не задумывались несколько месяцев до этого. Но когда происходит обострение, они вынуждены вспомнить все. Весь стержень быстро выстраивается внутри человека, создаются структуры буквально на ровном месте, и возникает дух, возникает менталитет…

– Возрождается…

– Да, возрождается. Возникают сила и стойкость, когда, как казалось, рассчитывать на них было невозможно.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло…

– Вроде так. И это вселяет надежду. То, что происходит в так называемой Новороссии… Я сейчас не о том, чтобы воскрешалась та огромная губерния от Кавказа до Полтавы, возникшая при Екатерине, а о том, что люди, которые населяют страну, как бы трудно им ни жилось подчас и как бы история ни прокатывала и ни вдавливала их в землю, лишая их очень многого, не только экономики, но и коммуникаций, способны восстанавливаться, и восстанавливаться изнутри и именно на основе своей культуры, присущей им, которую они не хотят менять ни на что другое, которую они ценят как свою личность и не хотят дойти до распада этой личности – потерять свое лицо. Перед собой, перед детьми, перед будущими поколениями. Поэтому то, что там происходит, для меня во многих случаях трогательно.

– Трогательно? Тут сердце рвется…

– Я имею в виду вот что. Когда я смотрю на интервью с ополченцем, видимо, преподавателем из Луганска, каким-то гуманитарием, находящим в себе такие слова, обращенные к своим противникам, то для меня это дорогого стоит. Преподаватель-ополченец, который сидит с автоматом в разрушенном пригороде, и ясно, что он до этого учил детишек, а тут он сидит с автоматом и защищает свой дом. И даже не свой дом – он защищает большее: он защищает Русский мир.

– Под знаменем с изображением Спаса Неруко­творного, которое было и при Сергии Радонежском. И мне кажется, то время, когда Русь должна была собраться вокруг того же Сергия, который олицетворял святость – самое главное, что у нас есть, – и сегодняшняя ситуация очень похожи. Время собирать камни, время осознавать, что же мы такое, что мы собой представляем. Политика мультикультурности, навязанные современные мифологемы – они, мне кажется, перестают работать, и мы возвращаемся к чему-то изначальному, выросшему из христианского миропонимания – из изначального христианства, не поврежденного превратностями исторических процессов.

Фото: АЛЕКСАНДР БУРЫЙ

Фото: АЛЕКСАНДР БУРЫЙ

– А это очень интересный вопрос. До Второй мировой войны на свете существовали только два государства, которые являлись плавильными котлами наций и народов: Россия, как наследница Российской империи, и Америка, как страна эмигрантов. А после Второй мировой войны, когда не осталось мононациональных государств, мы видим, что политика мультикультурности возникает для них как какая-то новизна, потому что раньше они ее никогда не имели. Раньше были колонии, а сейчас, когда импортируют мигрантов, когда в каждой столице европейских держав есть огромное число иноплеменных, инославных, говоря русским языком, у самих европейцев возникают проблемы с адаптацией к этому явлению. И непонимание, как сжиться с этими новыми людьми, поскольку политика мультикультурности, оказалось, носит англосаксонские черты – не африканские, не индийские, не китайские и не турецкие.

– России, как и Римской империи, тоже ведь была свойственна своего рода мультикультурность – множество народов со своими культурами, – но без навязывания единого стереотипа. Но вернемся к твоему проекту. На какой стадии он сейчас находится, скоро ли мы увидим твои ­храмы не в виде эскизов и макетов, а именно как храмы?

– Я собираюсь к весне сделать достаточно большую группу эскизов, довести до выставочного состояния и подумываю о том, чтобы где-то их выставить. Хотя современная практика кураторов искусства мне весьма не нравится, и я считаю ее ущербной, направленной против авторов. Буду искать независимую площадку. Я надеюсь, общество в современном историческом контексте задумается о своих ментальных корнях и будет иметь потребность зафиксировать это в церковной архитектуре.

Сегодняшние посредники между художником и обществом – те самые кураторы, что пришли на смену идеологической цензуре, – тема для особого разговора, и здесь о них можно сказать лишь несколько слов. Если в советское время, что нужно, а что не нужно зрителю, решали партийные функционеры, то сегодня это решают они – «бомбилы», как называет их Дмитрий, организующие выставки и создающие информационный повод, будучи заинтересованы лишь в процессе, а не в результате. Художник при этом – лишь исполнитель их сиюминутных идей, а точнее, коммерческих проектов и – средство манипуляции сознанием как автора, так и «потребителей» создаваемого им «продукта». Художник вроде Дмитрия, думающий самостоятельно и создающий нечто свое, оказывается в этой ситуации вне «актуального искусства», его никто не будет «раскручивать», а значит, его работы могут увидеть лишь немногие – в его мастерской. Таковы реалии сегодняшней художественной индустрии во всем «цивилизованном мире», и, может быть, возникшая конфронтация между ним и Русским миром в этом смысле спасительна для современного русского художника («визуального философа»). Во всяком случае, это шанс, как и любой кризис вообще.

Что же касается церковной архитектуры, то она менялась с каждой эпохой при неизменном сохранении своих базовых принципов – будет меняться и впредь. И верится, что идея ее развития, предложенная Дмитрием Канторовым, заряженная, на мой взгляд, мощным и плодо­творным, животворящим внутренним потенциалом, так или иначе, но воплотится, найдя отклик у тех, от кого зависит ее воплощение. Верится также, что произойдет это не в отдаленном будущем, а на нашем веку. Что макеты храмов и храмовых комплексов, включающих воскресные школы, заставляющие вспомнить о древнерусской иконе, станут зданиями, олицетворяющими горний ­Иерусалим, богозданный мир и нашу трагическую историю, станут домами молитвы и таинства Благодарения (Евхаристии), напоминая сегодняшнему человеку о Боге на понятном ему языке. На языке современном и в то же время – вечном, соединяющем с вечностью прошлое, настоящее и будущее, а людей – друг с другом в Боге, чье имя – Любовь. Во свете этой Любви, светящей сквозь тьму века сего со всеми происходящими в нем катаклизмами и трагедиями, со всей его рознью, о необходимости преодоления которой говорил преподобный Сергий.



Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»