Кто мой ближний?

И вот, один законник встал и, искушая Его, сказал: Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Он же сказал ему: в законе что написано? как читаешь? Он сказал в ответ: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя. [Иисус] сказал ему: правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить. Все просто как дважды два четыре, если не задаваться детскими вопросами: что значит возлюбить, кто такой Господь Бог твой, любовь к Которому, как видим, отличается от любви к человеку – самому себе и «ближнему»: Бога ты должен «возлюбить» всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим всем сердцем, всею душею, всею крепостию твоею, и всем разумением твоим – любить вот так самого себя было бы несколько странно, и кто такой ближний. Второй вопрос и задаст, как мы знаем, законник и вопрос этот, как и всякий вопрос законника к Иисусу – провокация, попытка ортодокса вывести еретика на чистую воду, но об этом чуть позже.  

Итак, любовь к Богу и любовь к ближнему. И то, и другое – любовь, но они, как видим, – различны. Начнем с первой, повторив вопрос: кто такой Бог? С точки зрения сегодняшней постмодернистской философии Бог – Другой – это единственное зеркало, в котором может быть сконструировано Я как таковое, и, следовательно, следовательно, возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим – это возлюбить отражение конструкции собственного Я Как тут не вспомнить печальную историю Нарцисса? Вообще с «объективной точки зрения» Бог – ни что иное как проекция человеческих представлений о сверхъестественном, их персонификация, сакральный объект, созданный по нашему образу и подобию, возлюбить который значит возлюбить фантом. Или абстракцию. Или «нравственный закон внутри нас».

Кому не приходилось слышать заявление «Бог у меня в душе» или «Бог – это моя совесть»? С таким богом вполне комфортно, не правда ли? Ни к чему особенному он не обязывает, ничего не требует, живет себе тихо как морская свинка, которому время от времени, удовлетворяя религиозное чувство, нужно подсыпать корм в виде поставленной свечки.

Для других Бог – «мировой разум» или некая безличная сила, которые в общем-то тоже не доставляют особых хлопот. Атеизм допотопного (советского) образца вышел из моды, хотя, с другой стороны, всегда находились «архаисты», любители «ретро», ну, а когда традиционные формы религиозности начинают снова пользоваться спросом и даже пристегиваются к государственной идеологии, становится доблестью заявлять о своем атеизме даже в его самой непритязательной, бесхитростной форме, вроде бы давно сданной в интеллектуальный утиль – в форме «союза воинствующих безбожников», культмассового агитпропа эпохи, когда, избегая христианских имен, детишек называли Тракторами и Электрификациями. Это тоже не требует никаких душевных затрат, никаких интеллектуальных усилий, а ни сулящее больших неприятностей противостояние спускаемым сверху идеологическим стереотипам, толпе (ходящих в храм) обеспечивает к тому же сладкое чувство собственного превосходства – превосходства нонконформиста над серой, сиречь, православной (или косящей под православную ради каких-то своих выгод) массой.

Вообще если классифицировать ответы на вопрос «кто такой (или что такое) Бог», то их наберется в истории не то что не так много, а всего-навсего три, и они уже «озвучены» мной кроме одного – иудео-христианского подхода. Но прежде чем перейти к нему закончу о двух других: о боге философов и ученых, говоря словами Паскаля, и боге не философов и не ученых, называемых теми и другими «дикарями» и «варварами» – боге верящих в «силы природы», порчу, сглаз, Кашпировского и НЛО, боге «религиозного чувства». Последнее есть потребность договориться с некой ощущаемой, но непостижимой превосходящей тебя силой: задобрить ее подарками (жертвоприношения), заручиться ее защитой и покровительством, а то и использовать ее (магия) в своих целях. Сила персонифицируется в «богах» языческих пантеонов или «святых», если язычник считает себя православным (особенной известностью в последние годы пользуется Матронушка, которая, говоря словами Джона Леннона, намного популярней в нынешней России чем Иисус Христос).

Возвращаясь к вопросу о возлюби, понятно, что такая заповедь в этом случае звучит нелепо как в отношениях, построенных по принципу «ты мне, я тебе»: ты мне здоровье, благополучие, удачу, я тебе свечку. Это, так сказать, самый массовый уровень «религиозного сознания», но после того как атеизм перестал быть общеобязательным тестом на лояльность и за крещение ребенка перестали отчитывать на партсобраниях распространен и другой тип религиозности: это культ и религиозно-моральные предписания (заповеди): участие в первом, призванное «освятить» участника и соблюдение вторых – почти гарантия сносной, полной «духовных переживаний» («благодати») жизни и здесь и еще лучшей – «за гробом». Забегая вперед, отмечу разницу между этим сегодняшним и первоначальным христианством, предоставив для этого слово несопоставимо более авторитетному, чем ваш покорный слуга, лицу – одному из самых, если не самому известному из православных богословов прошлого века – протопресвитеру Александру Шмеману.

В своем дневнике он пишет 24 января 1974 года: «Ранние христиане: Тело Его [Христа] на престоле, потому что Он среди них. Теперешние христиане: Христос тут, потому что Его Тело на престоле. Как будто бы то же самое, а на деле та основная разница, что отличает раннее христианство от нашего, разница, о которой почему-то не знают, почему-то не понимают богословы. Там все от знания Христа, от любви к Нему. Здесь – от желания «освятиться». Там к причастию приводит следование Христу. Здесь – Христос почти «ни при чем». Это почти разные религии». Так пишет Шмеман и «почти» в последнем предложении, кажется, готово рухнуть от малейшего дуновения. Тем более, если принять во внимание запись, предшествующие процитированной. Вот она: «В наше время всякая религия без Христа (даже христианство, даже Православие) есть явление отрицательное и даже страшное, и даже соприкосновение с нею опасно». Христос, по Шмеману, есть и исполнение «сакральности» и ее преодоление, без которого (преодоления), цитирую, «религия неизменно «разлагается» в нечто демоническое». Итак, если Христос почти «ни при чем», то и православие почти демонизм. Любовь к Богу при религиозности такого типа очень, скажем так, спецефична. Как и сам «Бог». Но точно также библейская заповедь возлюби Господа Бога Твоего проблематична и в случае с «искателями истины» В переводе на язык, например, греческой философии она звучала бы как возлюби Первопринцип всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим. Насчет разумения, впрочем, греки бы ничего не имели против, но как быть со всем остальным, не имеющим ничего общего с любовью к красоте абстрактных построений и их источнику – нусу, то есть, по-русски, уму, в данном случае – совершенному, абсолютному, запредельному, вечному, и всемогущему, бесстрастному и неподвижному? Как возлюбить всем сердцем гипотезу, привлекавшую греков и оставленную за ненадобностью с наступлением эпохи Просвещения, чью агонию мы переживаем? Мы можем восхищаться звездным небом над головой и нравственным законом внутри нас, нашим знанием этого закона и нашим следованием ему, но можем ли мы возлюбить не только в силу интеллектуального, эстетического и этического чувства, а вот именно всем сердцем, всею душею и всею крепостию, возлюбить Вещь-в-Себе?

Во всяком случае, эта не та любовь, которую заповедует евреям по отношении к Себе Бог Библии, Бог-ревнитель. И слово «ревность» очень многое здесь объясняет: ревнуют тех, кого любят – вот именно! – как самого себя, как свою собственную плоть, если вспомнить Павла, как свою душу, свою жизнь. Так «ревнует» человек о своем глазе, руке, ноге, боясь их искалечить или потерять, так - всем сердцем, и всею душею, и всею крепостию, и всем разумением муж любит жену, жена – мужа. А любовь начинается со встречи, встречи личности с личностью. Именно Бог личностной встречи и есть Бог Библии: Он говорил с Авраамом и его детьми, Он – семейный Бог, Бог потомства Авраама, его внуков и правнуков, происшедшего от него, Авраама, народа. Точнее – произведенного Богом от Авраама и уже физически неспособной к деторождению Сарры после того, как Авраам поверил Ему, говорившему в ночи с бездетным стариком, отправлявшим его не весть куда, обещая ему столько же детей, сколько звезд на небе. Такой Бог – поистине небесный Отец, Отец народа, а не индивидуума, и все они – потомки Авраама – Его семья. Здесь не только духовное, но и кровное родство, почему и оказывается возможным требование возлюбить всем сердцем, и всею душею, и всею крепостию, и всем разумением – всем существом, а не одной из его функций, скажем, интеллектуальной.

Теперь о второй заповеди: и ближнего твоего, как самого себя. Ближний здесь, разумеется, это еврей, потомок Авраама, гои – не люди или не совсем люди. Разве не об этом говорит Закон, который ты, сын галилейского плотника, похоже, решил отредактировать по своему вкусу? Ты говоришь: в Писании сказано то-то, а я говорю вам то-то. Ну-ну… Так кто мой ближний?

На это сказал Иисус: некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем; а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе. Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам? Он сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же.

Прямого ответа Иисус, как раз направляющийся в Иерусалим, как видим, не дает – Он и так достаточно шокировал всех этих законников, чтобы те сговорились Его убить. И тем менее без скандального сближения понятий Он не обходится и здесь: добрый самарянин! Представьте себе самого ненавидимого и презираемого не только вами, но и вашей общностью – народом, партией, религиозным сообществом – негодяя и приложите к нему эпитет «добрый». Скажем, добрый эсесовец (или власовец), добрый член церкви сайентологии Хаббарда или Белого братства. Доброго еретика, изнутри разрушающего православие, к которому будто бы принадлежит. Словом, того, к кому никак не может быть приложим эпитет «добрый», кого назвать «добрым» может лишь такое же исчадие ада, как и он, такой же враг народа (или Церкви). Для справки: самаряне – это бастарды: потомки военнопленных, переселенных из Сирии на место угнанных в вавилонский плен иудеев и остатков местного еврейского населения; самаряне принимали Пятикнижие Моисеево, но отвергали пророков и все предания, при этом, поклоняясь Ягве, они не оставляли и своих языческих верований, из-за чего в глазах иудеев они были хуже язычников, а самаряне в свою очередь ненавидели иудеев. Их отношение друг к другу можно, пожалуй, сравнить с переходящей в резню враждой католиков и протестантов в эпоху Реформации, ил продолжающимися по сей день «разборками» суннитов с шиитами.

Можно, конечно, рассматривать притчу о добром самарянине как проповедь плюрализма и толерантного отношения к традиционно ненавидимым твоим сообществом «инородцам» и «иноверцам», но Иисус говорит не только это. Не рассказывает Он эту историю и лишь для того, чтобы озвучить в стотысячный раз для всех, а особенно священникам и потенциальным священникам – левитам всем призыв «не проходить мимо!», как то следует из морали в конце. Конечно, такие толкования не будут неправильными, но они лежат на поверхности и настолько замусолены проповедниками, что я не вижу у них шанса не быть не пропущенными мимо ушей. Иисус же, мы помним, говорил «для имеющих уши» и давал не заезженные «смелые уроки» ждущим от него нравоучений и оценивающим Его свысока ханжам (хотя и им тоже, церемонясь с ними не больше, чем Пушкин с «образованщиной» его времени) – то, что Он говорил и делал было уникальной религиозной (или, если угодно, антирелигиозной) революцией, что начавшись с Его служением должна была стать поистине перманентной – вплоть до Его Второго Пришествия.

Присмотримся к проходящим мимо персонажам. Это – служители Храма, олицетворение иудаизма и шире – религии вообще. Почему они не подходят к израненному разбойниками? По той же причине, по которой первосвященники, отправляя на смерть Иисуса, не заходят в Преторию, боясь оскверниться. А вдруг этот лежащий в крови несчастный мертв? Прикосновение к трупу – осквернение, оскверненному нельзя входить в Храм. Узнаваемая ситуация? Помню, начав ходить в церковь, я попросил стоящую у подсвечника женщину передать свечу –она спрятала руки за спину и объяснила, что причащалась сегодня и поэтому не может соприкасаться ни с кем и ни с чем. А священник той же церкви отказал причастить не успевшую подойти к Чаше до ее уноса в алтарь старуху, пробиравшуюся через толпу на костылях, объяснив это тем, что Чашу назад выносить нельзя. «Батюшка, да я, может, и до храма не доберусь больше», умоляла та. «Ничего не могу поделать, разводил руками батюшка, Бог весть откуда взявший это ни в каких уставах не упомянутое правило. Названные мной случаи вопиющего невежества и – отказ в причастии калеке - бессердечия, возможно, не так уж часты, но тенденция предпочитать «правило» человеческому участию, когда необходимо сделать выбор между тем и другим, зачастую преобладает над своей противоположностью. И это – неизбежное следствие того широко распространенного типа религиозности, в котором Шмеман видит нечто демоническое и страшное, предостерегая от соприкосновения с ним как от смертельно опасной духовной заразы.

Вопрос в конечном счете стоит о Боге – Боге Израиля как народа Божьего, Церкви времен земной жизни Иисуса Христа, а для нас – Боге Нового Израиля, Церкви Нового Завета; о том, кто ближний Богу, а в силу этого и нам. Законник знает: согласно закон дети Божии и следовательно его, законника, ближние – лишь те, кто подзаконен, лишь ортодоксы (православные, переводя на наш язык), Сам же Бог являет Себя в Храме и его служителях. Для Иисуса же Бог являет Себя – страшно сказать! – в самаряинине, инородце и иноверце, ненавидящем детей Божьих, негодяй, встречи с которым из соображений элементарной безопасности те избегают. Разве не скандал? И только ли для иудаизма первого века? Бог Иисуса – Бог бесконечного милосердия ко всем, включая Его врагов – врагов Его народа: самарян, римлян… Это не Сталин и не бог Сталина и «православных сталинистов». Он – Другой. Но Другой не в том смысле, который вкладывает в это понятие постмодернизм. Как сказал по этому поводу католический мыслитель Романо Гуардини: «Бог – не Другой. Он – Бог. Бог – это единственное существо, о Котором я не могу сказать, что это – «я», но я также не могу сказать, что Он – Другой по отношению ко мне. О каждом существе можно сказать – это не я, это – Другой… К Богу это суждение неприменимо. И именно эта неприменимость говорит о том, что есть Бог».

o-k-kravtsov.livejournal.com

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»