Крещение

В этом году Крещение Господне празднуется в дни, когда на Гаити разгребают развалины уже не столько в надежде извлечь из-под них тех, кто еще может оказаться жив, сколько для того, чтобы предать земле трупы, разложение которых грозит эпидемией. И эта чудовищная катастрофа с новой остротой ставит вопрос: «где же Бог?» Вопрос, на который ответ может быть только один: распятый на Кресте Червь, а не Человек – бессильный, поруганный, раздавленный, покинутый Богом. Бог – там, где человек уничтожен, стерт, Бог – в аду, в смерти у которой – мы верим – вырвано жало, и значит – последнее слово не за ней. Доказать здесь ничего невозможно да и не нужно доказывать, если нужно доказывать. Если Христос не воскрес, христианство – самый чудовищный, самый подлый обман из всех, существовавших в истории. Однако все аргументы объяснить возникновение христианства не на факте Воскресения, а – по сути – на пустом месте не убедительны ни с исторической, ни с психологической, ни с социологической, ни с любой другой точки зрения. На этой аргументации я надеюсь подробно остановиться, когда речь пойдет о Воскресении, о всех связанных с ним pro и contra, а сегодня – речь о его прообразе: о погружении, как буквально переводится русское слово крещение. Погружении Христа в символизирующие смерть (но и рождение, но и победу над ней) воды Иордана. 

В предыдущей передаче о Иоанне Крестителе я уже говорил о том, что призыв к покаянию ввиду близости Царства Божьего был призывом опомниться, предпринять все срочные меры перед надвигающейся катастрофой: согласно иудаизму, победе Бога предшествуют политические и стихийные бедствия, символами которых наполнен Апокалипсис – одно из дошедших до нас произведений очень распространенного в ту эпоху литературного жанра. Да и само Царство, согласно Иоанну Крестителю, следующему в этом иудейской традиции, не только милость к страждущим, но и суд над всеми, кто оказываются виновниками страдания: для одних это – житница, куда убирают пшеницу, для других – костер, неугасимый огонь в котором сгорает все негодное и бесплодное. Путь, которым вели Израиль его духовные вожди, был путем к национальной катастрофе, избежать которую можно было лишь идя в прямо противоположную сторону, что, собственно, и означает покаяние. Не нужно придавать этому исключительно спиритуалистическое значение – речь шла прежде всего о политике, неразрывно связанной тогда с религией и богословием, бывшей – как и сейчас – актуальнейшей темой, но, в отличие от нашего времени, напрямую связанной с Богом – Богом отцов. Иоанн вышел крестить для того, чтобы предупредить, сказать то же, что потом скажет Иисус: если не покаетесь – все погибнете.

В сегодняшних новостях был показан гаитянин, гневно обвинявший власти в том, что они знали о приближающемся землетрясении, но не приняли никаких мер. В отличие от них Бог предупреждал Свой народ – сначала через Иоанна, затем через Иисуса. Речь не о том, что разрушение Иерусалима и Храма было карой, хотя – при необходимых оговорках – можно назвать это и так, что будет следованием библейской традиции: речь о том, что человек – как и народ – свободен в своем выборе, но каждый акт выбора влечет за собой цепочку причинно-следственных связей. Если водитель не обращает внимание на знак, то не установившая этот знак дорожная инспекция и не дорога, а он сам оказывается причиной ДТП. У Израиля был выбор: последовать за Иисусом, о котором свидетельствовал Иоанн, или отвергнуть Иисуса и продолжать путь конфронтации с Римом. Чем это закончится Иисус и явил Своей смертью на кресте, олицетворяя, как Царь, Свой народ (однако, если продолжать эту аналогию, то Его Воскресение из мертвых – есть воскресение Его народа после его духовного и физического уничтожения). Прообразом же этой смерти было, как я уже сказал, крещение в Иордане – и Иисуса и народа, увидевшего в Иоанне Крестителе пророка, а не шарлатана или психопата, запугивающего обывателей всеми разговорами про горящую солому и топор, лежащий у корней сухого дерева. Итак, Крещение Господне, которое мы празднуем, есть символ Страстной Пятницы, но вместе с тем и Воскресения. Присмотримся к этому событию. 

Евангельские рассказы о нем на первый взгляд не отличаются один от другого, однако это только на первый взгляд. Сравним. Самым ранним Евангелием, как это давно признано научным сообществом, является Евангелие от Марка. Вот что пишет Марк: И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и крестился от Иоанна в Иордане. И когда выходил из воды, тотчас увидел [Иоанн] разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, сходящего на Него. И глас был с небес: Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение. Матфей приводит этот рассказ с незначительными (казалось бы) изменениями: Тогда приходит Иисус из Галилеи на Иордан к Иоанну креститься от него. Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду. Тогда [Иоанн] допускает Его. И, крестившись, Иисус тотчас вышел из воды, - и се, отверзлись Ему небеса, и увидел [Иоанн] Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него. И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение. И наконец Лука (четвертый евангелист вообще ничего не говорит о крещении Иисуса Иоанном): Когда же крестился весь народ, и Иисус, крестившись, молился: отверзлось небо, и Дух Святый нисшел на Него в телесном виде, как голубь, и был глас с небес, глаголющий: Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Мое благоволение!

Для начала обратим внимание на квадратные скобки, указывающий на отсутствующие в первоначальном тексте уточнения для читателя, кто именно увидел разверзающиеся небеса и Духа Божия, и попробуем прочитать текст без них: смысл меняется. И в первом, и во втором случае получается, что не Иоанн, а Иисус увидел расколовшееся небо и Духа Божия, сходящего как голубя (в греческом тексте, кстати, речь идет не о голубе, а голубке). Зачем же потребовались эти изменяющие смысл уточнения? Заметим также, что в первом случае глас с небес обращен именно к Иисусу (и потому особенно странно, что его слышит не Он, а Иоанн), тогда как во втором он указывает на Иисуса, а не обращается к Нему. И почему, согласно Луке, дело обстоит так, что и отверзшееся небо, и Духа в телесном виде видит уже весь народ, которого вообще нет ни у Марка, ни у Матфея? У Луки глас с небес так же, как у Марка, обращен к Иисусу, но повествование построено так, что здесь его уже слышат все. Также Лука находит необходимым подчеркнуть, что голубь сходил в телесном виде, по поводу чего Дмитрий Мережковский в своем «Иисусе Неизвестном» пишет: «Здесь уже стынет, тяжелеет все. Дух еще не превратился в Голубя, но вот-вот «превратится», – страшно сказать, как в «Превращениях», «Метаморфозах» Овидия, боги превращаются в животных. Голубь Духа будет скоро изваян, точно из мрамора, эллинским, языческим резцом. Мы уже не знаем, не помним, – помнит ли сам Лука? – почему Высочайшее так снижается, – Дух становится животным. Знамения меркнут, тускнеют, теряют огненную прозрачность; все меньше являют то, что за ними. Если уже не у самого Луки, то где-то уже близко к нему оплотнеет чудо, огрубеет, овеществится». С точки зрения Мережковского самое первое евангельское повествование о крещении основывается на индивидуальном видении Иисуса. «Что-то Иисус «увидел»: на этом слове, в свидетельстве Марка-Петра, зиждется все. Что бы ни увидел Иисус, Он это увидел один, и только через Него, Его глазами, тогда же увидел Петр или от Него услышал потом… Что же значит «увидел»? Было это или не было ? Если мы не больше, чем только поверим, – если мы не узнаем, не увидим сами, что это было – было действительнее всего, что бывает, может быть в мире, то мы недалеко уйдем от нынешней ученой смердяковской «мифологии», «мифомании»: «про неправду все написано».  

Итак, там, где мы читаем о расколовшихся небесах, голубке и гласе с небес, мы читаем о внутреннем опыте Самого Иисуса в момент крещения, именно он запечатлевается на иконе Крещения, «оплотняясь» в западной религиозной живописи и… народном сознании, представляющим это событие неким массовым зрелищем.

«Ты (или, согласно Матфею, «вот») Сын Мой возлюбленный»… Библейская нежность этих слов пронзительна, если вспомнить слова о единственном сыне, слова Бога, сказанные Аврааму: «возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь»… Или указание на Отрока из Исайи: «вот Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к Которому благоволит душа Моя»…

Разверзающие небеса… Апокрифические евангелия доносят деталь, выпавшую из евангелий канонических, но подразумевающуюся в них: «и тотчас осиял то место Свет Великий», – говорится в «Евангелии Эбионитов» сразу после упоминания о голосе Отца; в «Евангелии от Евреев» слова «свет» нет, но есть сам свет: «когда же выходил (Иисус) из воды, то нисшел на Него весь источник Духа Святого» – понятно, что этот источник, если может быть каким-то образом видим, то только как водопад света, о чем и упоминают два древнейших латинских кодекса Евангелия от Матфея. «Свет великий из воды озарил все окрест, так что все бывшие там устрашились», – сказано в первом, «великий свет воссиял из воды», – повторяется во втором. И наконец «Воспоминания апостолов», на которые ссылается Иустин Философ в «Диалоге с Трифоном Иудеем»: «Когда Иисус сходил в воду, то исшел огонь из Иордана; когда же выходил, пал на Него Дух Святой, как голубка».

Шелест голубиных крыльев, вода, свет… «Ты Сын Мой возлюбленный»… Что касается продолжения фразы, то в одном древнейшем греческом и нескольких латинских манускриптах Евангелия (цитируемых множеством ранних отцов Церкви!), вместо ««в Тебе Мое благоволение» стояли другие слова: «Я в этот день родил Тебя». Что же заставило переписчиков «исправить» текст? Соображения «религиозной безопасности», как сказали бы сейчас. Прежний вариант мог быть использованным как аргумент упомянутыми выше эбионитами – иудео-христианами, считавшими Иисуса иудейским Мессией, ничем не отличающимся «по природе» от других людей. Эбиониты отрицали непорочное зачатие и считали Иисуса превзошедшим всех людей праведником, которого при крещении Бог сделал Своим Сыном; а после смерти воскресил из мертвых и вознес на небеса. Переписчики поправили Луку из соображений ортодоксии, и такая «редакторская правка», по-видимому, вовсе не считалось тогда чем-то предосудительным. Однако трудно не согласиться с тем же Мережковским, что «после слов: «Ты Сын Мой возлюбленный», – слова: «в Тебе Мое благоволение» повторяют, ослабляя, уже сказанное, потому что благоволение меньше, чем любовь: это все равно что воду назвать влажной или шар – круглым».

Благоволение и любовь действительно разные вещи, и любовь из них большая. Любовь Отца, жертвующего собственным Сыном ради спасения всех, погружающего Его в воды Иордана, изображаемые на иконах чем-то вроде ада, кишащего напоминающего о Босхе фантастическими существами, гадами, что гнездятся в глубине распада и чьи главы должны быть сокрушены Христом, как поется в церковном песнопении. Сокрушены через собственное Его сокрушение, Его очевидное для всех позорное поражение – крест. Христос погружается в Иордан, как погрузится в ничто, чтобы наполнить его Собой, как пронизывает сейчас Своим – тоже нагим – телом иорданские струи. И, коль скоро мы христиане, мы погружаемся в ту же глубину вслед за Ним, чтобы услышать, как Он, увидев свет и сходящего в виде голубки Духа: «Ты – Сын Мой возлюбленный, Я в этот день родил Тебя»…

o-k-kravtsov.livejournal.com

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»