Как сразиться с Левиафаном

О богословской подоплеке фильма Андрея Звягинцева

«Левиафан» Андрея Звягинцева заставил высказаться столь многих, что уже одно это говорит о его фильме как о немаловажном событии российской жизни. Впрочем, такая реакция вызвана, возможно, не столько фильмом, сколько самим «историческим моментом», с особой остротой ставящим сейчас вопрос о России, русском народе, русской культуре и русской духовности, коренящейся в православии, о нашей истории, нашем настоящем и будущем.

Режиссер дает свой ответ, и этот ответ одними горячо приветствуется, другими столь же горячо отвергается как клевета и политическая конъюнктура, представляющая Россию и русских именно такими, какими они и должны предстать в соответствии с сегодняшними стандартами западной пропаганды. И спор этот, судя по всему, не утихнет еще долго, будучи продолжением не имеющего конца спора, условно говоря, «западников» и «славянофилов». Но есть еще один аспект, который представляется самым главным и мимо которого проходит большинство высказывающихся. Каков «мессидж» – послание, адресованное нам Звягинцевым посредством его фильма?

Начнем с библейского названия – метафоры, смысл которой и раскрывается (иллюстрируется) в происходящим на экране. Отсылает она не столько к Книге Иова, сколько к сочинению английского философа-материалиста XVII века Томаса Гоббса «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского». Государства, определяемого Ницше как «самое холодное из всех холодных чудовищ»: «На земле нет ничего больше меня: я упорядочивающий перст Божий» -- так рычит чудовище». Его скрывающуюся в морской пучине спину мы видим в одном из кадров, его скелет – в другом. Этот последний, как и полузатопленные, лежащие на боку суденышки, заметаемые снегом и леденеющие в финале, видимо, говорят о гибели прежнего чудища – Советского Союза, а, может, быть предрекают столь же бесславный конец Российской Федерации: образ может быть прочтен и так, и так. Но пока чудовище живо и никто не в силах сразиться с ним – «царем над всеми сынами гордости» (Иов. 41; 26). Однако, именно к этому косвенно призывает Господь страдальца Иова, не давая ни прямых указаний, ни прямых ответов на упреки в неправосудии, а лишь показывая тщетность чисто человеческих усилий не только изменить, но и постигнуть Его волю. Причем – и в этом одно из отличий фильма от Библии – Творец, разворачивая перед Иовом панораму творения, показывает его красоту, в том числе – и красоту левиафана, его мощь – мощь природных сил, а не государства. А коль скоро речь в данном случае идет о гордости, олицетворяемой левиафаном («царем над всеми сынами гордости» и аллегорией дьявола), то внимание Иова переводится таким образом извне вовнутрь. Но вернемся к фильму, где не только не происходит ничего подобного, но и не предполагается.

leviathan-gr.jpeg

В отличие от библейского рассказа, в ответ главного героя «за что, Господи?» вместо Бога появляется олицетворяющий Его священник, который не только ничего не объясняет и никак не утешает добитого смертью жены Николая, но и усугубляет его страдания фарисейской демагогией. Причем, что примечательно: батюшка сначала цитирует отрывок из Книги Иова, а потом, пересказывая ее фабулу, обнаруживает полное незнание сюжета. Чем объяснить такой парадокс – из фильма неясно. Но это нравоучительное словоблудие (вкупе с бездушием) – только цветочки. Ягодки ждут в финале – в проповеди митрополита, «окормляющего» злодея-мэра. При этом упоминание панк-молебна связывает историю, рассказанную Звягинцевым, с хорошо всем известным прецедентом, как бы выявляя сработавший в нем тот же самый механизм холодного чудовища – «государства церковного и гражданского». Благодаря чему вырисовываются реальные прототипы киногероев – мэра и митрополита, представляющих собой абсолютное зло, оборотней, ходячие пародии на государство и Церковь. В этом, по мнению, протодиакона Андрея Кураева антиклерикализм фильма, являющегося, с точки зрения о. Андрея, антиклерикальным, но не атеистическим. Однако, что мешает назвать его как первым, так и вторым?

Если мэр – кровожадный убийца, которому мало раздавить несчастного механика сносом его дома, но надо еще и засадить его по ложному обвинению на 15 лет, то митрополит-лицемер – убийца вдвойне, так как убивает не только тело, но и душу. И не только тем, что, по сути, благословляет любую расправу, включая убийство, ссылкой на замусоленный 1-й стих 13-й главы Послания к римлянам («нет власти не от Бога»), но и тем, что растлевает народ Божий, проповедуя с амвона под видом евангельской правды сатанинскую ложь. Если вспомнить, что епископ (как и священник, представляющий его, возглавляя богослужение) есть олицетворение Бога, то в данном случае мы видим нарядившегося Христом во славе дьявола, сиречь Антихриста, который и есть «духовная власть» в нашей несчастной России.

Возвращаясь к Ницше, можно сказать, что Бог не просто «умер», Его не просто нет – вместо Него выступает под Его видом «лжец и отец лжи, человекоубийца от начала», бороться с которым бесполезно: церковно-государственная машина закатает тебя в асфальт самым бесчеловечным образом. Лишив не только свободы, достоинства, но и зачатков веры. Однако уместна ли в этом случае аналогия с «кисками» («пуськами»), симметричен ли, как ответ художника на происшедшее, нарисованный Звягинцевым гротеск?

То, что его фильм – антиклерикальный, видно невооруженным глазом и не нуждается в том, чтобы лишний раз оговаривать это. Но что мешает назвать его атеистическим, направленный своим острием не против клерикалов, но также и против Церкви и ее Главы? Иными словами, что указывает в этом фильме на присутствие Бога и Его правды в этом мире?

«Левиафан» самим своим названием претендует на некое художественное рассмотрение богословской проблематики, как и первый фильм Звягинцева «Возвращение», где «отец» (Бог), скитавшийся неизвестно где вдруг появляется только затем, чтобы, заявив свои права и раздав подзатыльники, снова умереть, гоняясь за непослушным сыном. В последнем же творении режиссера он приобретает свой законченный дьявольский вид в лице двуликого Януса – церкви и государства, кроме которых никакой «высшей силы» не просматривается. И что это как не топорное «богословие», сводящее религию к пресловутому «опиуму» или, говоря языком Ленина, «сивухе» (которую пьют непрерывно на протяжении всего фильма все без исключения)?

god_is_dead.jpg

Митрополит Звягинцева при этом никак не Великий Инквизитор, страдающий от того, что подменил Христову правду своей, инквизиторской – он, как и мэр, свободен от какой бы то ни было рефлексии. Рисуя олицетворяемое церковью и государством зло, Звягинцев не обременяет себя ни богословскими «проклятыми вопросами», ни психологизмом, что делает его претендующий на метафизичность фильм в его идеологической составляющей незатейливым спектаклем «Союза воинствующих безбожников». Излишним показалось режиссеру и знание церковных реалий. Например, деталей архиерейского богослужения, известных каждому прихожанину. Где орлец (круглый коврик с орлом) перед солеей, где иподьяконы, где священный собор (собрание священников), неизменно сопровождающий каждую из таких служб? Почему священник стоит среди молящихся, а не в алтаре? Почему, наконец, храм оказывается выстроен на берегу, где никто не живет, а не в черте городской застройки? Все это мелочи, но по ним видно, что режиссер «не в материале», а значит не совсем представляет себе те реалии, о которых берется говорить своим «шершавым языком плаката», а точней – ядовитой карикатуры на церковную жизнь. И только ли на церковную? Не поклеп ли это на жизнь как таковую?

Можно было бы поговорить о сюжетной линии, ее узловых моментах, обусловленных не столь часто встречающейся в реальности самой настоящей одержимостью блудной похотью, овладевающей героями перед едой то в гостиничном ресторане, то во время пикника, а то вдруг в процессе разгрузки погреба, в которой участвует сын героя. Да и водку, по моим наблюдениям, пьют на Руси с меньшим остервенением, не непрерывно, как в голливудским фильмах о «русских свиньях». Но вернемся к нашим «отцам», сиречь – православию, каким оно видится Звягинцеву.

Кроме митрополита оно представлено батюшкой, встреченным покупающим водку героем в магазине и представляющим собой упрощенную копию витийствующего с амвона «владыки». Здесь та же, но более корявая высокопарная демагогия вместо сострадания несчастному Николаю – «окамененное нечуствие», как называется это на языке православной аскетики. Бывает ли такое «в реальной жизни»? Разумеется, но в ней кроме бесчувственных демагогов можно отыскать среди духовенсвта и другие, прямо противоположные примеры, на наличие которых в «Левиафане» нет ни единого намека. И чего можно заключить, что режиссер едва ли подозревает о их существовании. Таким образом, все верующие показаны Звягинцевым именно в том карикатурном виде, в котором рисовали их в советское время борцы с «религиозным мракобесием». Это не герои Лескова, Достоевского, Толстого или Чехова, а, по сути, те же персонажи «окон РОСТА» и агитпропа 20-х годов, разве что наделенные несколько большим красноречием. Фигуры целиком и полностью отталкивающие и при всем своем витийстве – плоские, не вызывающие какого бы то ни было интереса. И можно было бы говорить лишь об антиклерикализме, а не атеизме, если бы во всей этой беспросветности «российской жизни», странным образом соответствующей от и до расхожим представлениям о ней не только «за бугром», но и среди «цвета интеллектуальной элиты», был бы хотя бы один луч света, который можно было бы счесть за божественное Присутствие.

Расстановка сил такова: «маленький человек», выстроивший свой домишко, и сжирающий его, ломая домик ковшом экскаватора дьявол-левиафан (церковь-и-государство). Всё. Соотнесем вслед за режиссером эту очередную нехитрую констатацию того, что нет правды на земле, но нет ее и выше, с библейской поэмой о невинном страдальце, призывающем к ответу Бога. Помимо того, что Иов оказывается в ней оправдан Богом в своем «богоборчестве», а ветхозаветные книжники и фарисеи, вызвавшиеся быть адвокатами Творца, осуждены, несообразностям и кошмарам нашего существования в Книге Иова противопоставляется красота и тайна творения, включая того же левиафана – есть ли что-то подобное в фильме? Требовать этого от режиссера было бы, впрочем, наивно: каждый снимает лишь то, что он видит и как видит, и если художник видит лишь торжество зла, то в этом специфика его оптики. Однако, невозможно отделаться от чувства неправды, выдаваемой за правду, более того – истину в последней инстанции, откровение метафизического порядка. В этой-то претензии и все дело. Звягинцев не ограничивается бичеванием «язв общества» и вызовом миропорядку, но и показывает отсутствие в этом мире Добра. То ночная дыра в куполе среди руин, то пустое место со свисающей из его центра веревкой для паникадила.

Миром правит дьявол, против которого человек бессилен и который олицетворяется церковью и государством. Бесчеловечность и преступность одного покрывается другим от лица Бога, апофеозом же чудовищной расправы над человеком оказывается строительство храма на месте его снесенного дома. Храма левиафану-дьяволу им же и построенного на крови и страданиях принесенных ему, этому Молоху, жертв.

8-Job__s-despair.jpg

Гоббс и Ницше, вероятно, увидели бы в этом адекватную иллюстрацию своих теорий, а «Союз воинствующих безбожников» мог бы использовать фильм в своих целях как незатейливую философию «научного атеизма», выраженного на языке «важнейшего из искусств». При этом доходчиво указывающую, кто виноват и что делать, дабы изменить столь чудовищный порядок вещей. Такого рода рекомендаций режиссер, понятно, не дает, вариантов же ответа возможно два. Или – не рыпаться, смиряясь с участью бесправного раба, или – уничтожить как церковь, так и государство в полном соответствии со словами коммунистического гимна: «весь мир насилья мы разрушим». И – директивой Вольтера относительно Церкви: «раздавить гадину!». А вместе с ней и «эту страну» убийц, фарисеев, продажного судопроизводства и обреченных спиваться беспомощных жертв левиафана.

О художественных достоинствах/недостатках предоставлю судить киноведам, отметив попутно лишь то, что Звягинцев, безусловно, талантлив. И вспомнив, что Николай Гумилев в таких случаях говорил так: «дьявол тоже талантлив, тем хуже для него и для нас». При этом запрет на показ, как то сделали в Мурманской области, представляется наихудшим вариантом из попыток решения проблемы. Во-первых, те, кто еще не посмотрел удостоенный «Золотого глобуса» шедевр отечественного кинематографа и так посмотрят в сети, а во-вторых такие меры будут рассматриваться как гонение «на правду». Вот этой то «правде» и следует дать христианскую оценку, коль скоро в фильме затронута религиозная проблематика.

Является ли эта правда о Боге, мире и человеке той же правдой, о которой говорит Писание? Или, как и всякое зло, неизменно смешанное с правдой, так как зла в чистом виде не существует, лишь ее, правды, видимость? И – главное – возможен ли в принципе какой-то внятный ответ на непраздный вопрос Николая «за что, Господи?», случись все показанное в фильме в «реальной жизни»? Едва ли. Во всяком случае, в Книге Иова такого ответа нет – он дан в Новом Завете, где Сам Бог, став человеком, берет на Себя все человеческие муки вплоть до самой позорной и мучительной смерти. Однако ничто в фильме Звягинцева не говорит о том, что эта безусловно известное ему событье имеет для режиссера хоть какое-то значение. Левиафан (дьявол) торжествует окончательно и бесповоротно, как если бы Христос умер и не воскрес. Каифа, власть духовная (митрополит) и Пилат, власть кесаря (мэр) торжествуют, безрадостные берега и торчащие из воды каменные обломки заносит серым снегом, в котором нет ничего от библейского символа очищения – только синонимичная зиме смерть. И если я правильно понял Евангелие, именно такой подход к действительности, характеризующийся нежеланием видеть во всем происходящем непостижимый Промысл Того, Кто есть Любовь, и называется хулой на Духа. Клеветой на Него, с чем и связано чувство метафизической гадливости после просмотра этого безусловно талантливого «художественного произведения».

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»