К Неделе о Страшном Суде

Сопоставим два отрывка. Вот что говорит Христос в евангелии от Иоанна, 15, 22: Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас. И вот что отвечает ему христианин несколько веков спустя: Страшного второго Твоего, Господи, пришествия помышляя сретение, трепещу прещения Твоего, боюся гнева Твоего: от сего мя часа, зову, спаси вовеки (канон на утрени Недели о Страшном Суде).

Огонь нового творения, принесенный Христом, огонь, бывший сладким вином первых христиан, оказался со временем другим огнем – геенским; возвращение Иисуса Христа из напряженно ожидаемого, желанного стало страшным, внушающим ужас. Такая вот смена парадигмы. Если первые христиане жили чаяньем воскресения мертвых и жизни будущего века, то последующие (включая сегодняшних) видят свою задачу в том, чтобы это Пришествие (понимаемое исключительно как «конец света», конец всего и Страшный суд, как казнь) отодвинуть как можно дальше; встреча со Христом внушает им страх и напротив – продолжение существования в мире сем и самого этого не преображенного мира, где не оказалось места Христу, представляется благом. Таким образом, средневековое христианство и христианство апостольское едва ли не исключают одно другое: то, чего ждали и чем жили первые, вовсе не желают вторые, охраняющие, как Великий Инквизитор, не только установившийся порядок вещей, где костры и пытки – норма, а свободомыслие недопустимо, но и сам мир сей от вторжения Бога. Избежать последнее невозможно, но хотя бы отодвинуть как можно дальше, чтобы еще пожить, поиграть в свои игрушки, поужасаться своим страшилкам, попугать ими других, помечтать об имперском торжестве православия над всеми супостатами, всеми врагами веры истинной – торжестве здесь, в мире сем…

Евангелие заковано в золотую (теперь – латунную, имеющую вид золотой, т.е. фальшивую) ризу и застегнуто на золотые (имеющие вид золотых) застежки и читается на не слишком понятном сакральном языке не людям, а Богу – лицом на восток, к Престолу; люди огорожены стеной иконостаса и разорвавшейся когда-то сверху до низу, но давно отремонтированной завесой, им выносят Чашу для «индивидуального освящения» и кормят, как младенцев, с ложечки (первые христиане брали Тело Христово в руки и пили из Чаши, но потом это стало привилегией исключительно священников, новых жрецов нового храма). Этот византийский порядок священен и неприкосновенен, думать над Евангелием самостоятельно, да и вообще думать, а не повторять авторитетных высказываний – грех гордыни, за нас все продумали и все сказали святые отцы, особенно – святитель Игнатий (Брянчанинов), и вообще из всех даров Божьих нам оставлено только покаяние, плач о грехах: кляни себя, охаивай и валяйся в ногах у Господина.

Нам оставлен только инфантилизм, как при любом тоталитарном режиме: эмпирика сегодняшней церковной жизни, как и советская эмпирика, не предполагает рост самосознания, но лишь согласие с господствующей аксиоматикой, ее принятие и следование ей. Думать и задавать вопросы можно, но лишь в допустимых пределах – тех, что не превышают компетентности знающих ответы на все и вся воспитателей. Точно также наш детский сад не предполагает движения вперед и вверх – только по кругу, только вечное возвращение одного и того же, к одному и тому же. Повторение одних и тех же действий, повторение одних и тех же, заученных наизусть произносимых на автомате изо дня в день, из года в год нехитрых мыслей. Слушаешь иного «отченьку» или «владыченьку» и понимаешь, что ему нет никакого дела ни до того, что он сейчас произносит, ни до тех, кто его слушает, что он просто включил проповедника, а сам где-то далеко. Ну и кому это нужно? И для чего? Ему? Пастве? Может быть, Богу?

Покаяние – перемена ума и, соответственно, жизни, приведение ее в соответствие со Словом Божьим, но соответствует ли ему тот образ жизни и образ мыслей, которому учила имперская церковь, не протестуя, но одобряя и войны, и костры, и пытки, и погромы? Покаяние в этой системе координат оказывается раскаяньем раба, что он в недостаточной степени раб, в том, что он до сих пор остается человеком, все не можешь превратиться в механизм, безошибочно следующий программе тех, кто думает за него. Умертвить нужно не только плоть: самое главное – умертвить душу, а она все сопротивляется, все никак не хочет стать автоматом. Но ведь только автомат – безгрешен. И значит, только автоматы нужны Господу Богу. Бог стал Человеком для того, чтобы человек стал автоматом, движущей и все определяющей силой которого является страх – страх вечных мук.  

Совершенная любовь изгоняет страх, ибо в страхе есть мучение – нет, поправляют апостола отцы-богословы, не изгоняет и дальше следуют рассуждения о двух видах страха, один из которых изгоняется, другой остается, рассуждения внутренне непротиворечивые, но так ли уж они необходимы, не достаточно ли сказанного любимым учеником?

В последней главе своего Евангелия он показывает, как именно совершенная любовь делает это. Совершенная любовь спрашивает Петра: «Симон Ионин, любишь ли ты Меня?» Так восстанавливается человеческое достоинство апостола и апостольское – человека. Геенский огонь, сжигавший Петра после отречения, с этим вопросом Христа – вопросом о самом главном – претворяется в благодатный, не оставляющий места страху и поражение становится победой – победой победившей мир, верой нашей. Верой свободных, а не рабов, верой друзей Божьих…

Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего. Из этого следует важная вещь, которая не принимается да и не может приниматься во внимание обществом, отрицающем человеческое право на свободу, а именно таким и было средневековое общество, из которого церковь не вышла до сих пор. Так вот, из этого следует, что Бог уважает человека, а значит – относится к нему как к равному, и – ждет такого же уважения от человека. Но совместимы ли уважение и доверие с рабским страхом, валянием в ногах с выклянчиванием помилования, что мы видим в каждом тропаре последования Недели мясопустной (о Страшном суде) и не только – этим рабским ползаньем в ногах окрашено большинство наших молитвенных правил? Сравните их с псалмами Давида. Возможно ли в них повторяемое без конца на все лады расписывание в охватившем тебя ужасе и упрашивание о помиловании? Автор 50-го псалма – царь, а не плебей, он тоже сознает себя согрешившим и просит о помиловании, но какая несопоставимая разница в интонации! Каясь и прося о прощении он не теряет своего царского достоинства, здесь же ни о каком достоинстве речи не идет вообще. Здесь нет уважения к себе, но кто уважает того, кто не уважает себя? Уважает ли такого Бог или только жалеет, чего, собственно, только и ждет причитающий об ужасах страшного второго пришествия, суда и ада. При этом закономерно, что о радости встречи с Иисусом, пришедшим и воцарившимся на земле нет и не может быть ни слова – молящий о прощении занят исключительно собой. И уж конечно же не идет, не может идти речи о том, чтобы ему сидеть с Иисусом за одним столом, деля с Ним хлеб и чашу – этого просто не было и нет в мыслях у средневекового христианина…  

Я назвал вас друзьями… Это значит: Богу не нужны рабы, Он ищет друзей, с которыми будет говорить как с равными, сидя за одним столом. Собственно, геена и мука вечная – ни что иное, как неспособность быть Богу – другом. Но разве тот, чей приход для нас страшен – наш друг? Не честней ли назвать его, не лицемеря, тем, кто он для нас на самом деле является – нашим врагом? Да и в самом деле, кто как не враги – Христос и Великий Инквизитор, выступающий от Его имени и внушающий, что Христос – такой?  

И разве не больше шансов у восставшего против такого «Христа» оказаться Его другом, чем у того, кто валяется у Него в ногах? Думаю, последний добьется того, о чем просит – будет помилован, но вот другом будет назван вряд ли. Слишком уж он не похож на Иисуса из Назарета…

o-k-kravtsov.livejournal.com

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»