... по образу и подобию

Человек создан по образу и подобию Творца, Которого он в свою очередь создает в своем воображении по своему образу и подобию (катафатическое богословие). Отсюда и претензии в случае землетрясенья на Гаити или превратностей собственной (или чьей-то) судьбы, не соответствующих сложившимся представлениям о добром Боженьке. И претензии эти – какими бы резкими они ни были – угодней Богу, чем жалкие попытки Его оправдать (Книга Иова). Апофатическое богословие, утверждающие, что мы ничего не можем сказать о Боге, кроме того, что Он непостижим – хорошее противоядие от поспешных выводов, основанных на представлении о Боге, являющихся на деле лишь человеческой проекцией собственного «я», при которой этому «я» придаются атрибуты Абсолюта: бессмертие вместо смертности, всеведение вместо неизбежно ограниченного человеческого знания и т.д.

Однако апофатизм полагает между Богом (становящимся в таком случае Ничто) и человеком непроходимую пропасть; он – антитезис катафатизму, но еще не синтез. Синтез же возникает в учении о непостижимости Бога в Его сущности, Боге трансцендентном и в то же время имманентном созданному Им миру в своих энергиях (действиях), через которые мы только и познаем Бога (ибо Его энергии есть Он Сам) и которым и приобщаемся (причащаемся), как можно «приобщиться», сунув два пальца в розетку электрическому току. Кстати, электроэнергия здесь, возможно, лучшая из всех метафор. Все пользуются электричеством, но что это такое – не знает никто.

Бог пронизывает пространство Собой и избирательно проходит человека насквозь как молния, не испепеляя (хотя и это не исключено), но меняя – более или менее радикально, сразу и навсегда или постепенно, шаг за шагом, в зависимости от того, насколько человек хочет стать (быть) объектом преображающего воздействия этой молнии, своего рода электрическим прибором, периодически подключаемом или всегда подключенном к «сети». Святость – это налаженное почти без перерывов (они все-таки неизбежны в этом теле смерти) энергоснабжение, «заряжающее» наши мысли, чувства, слова, поступки. Божественная и человеческая воля в этом случае действуют в унисон, синхронно, человек творит волю Божию, которая соответствует его собственной воле. Высокое напряжение для него естественно (свойственно естеству – уже новому), а низкое – противоестественно, не говоря уже о полном отключении от источника, чего, впрочем, не происходит никогда – ни здесь, ни там, но возможно снижение эффективности почти до нуля в случае разлада воль в результате противоречащей Божьему замыслу – вообще и в частности – отсебятины.

Итак, не «раб Божий», а соучастник в творении, в строительстве Небесного Иерусалима; не офисный планктон и не солдат, безоговорочно и не задавая вопросов выполняющий приказ под страхом трибунала, а сын, которого отец учит своему ремеслу, своему искусству.

В нашем псевдомонашеском благочестии (а другого нет и не мыслится), в этой пародии на пустынножтельство нонконформистов, бежавших в пустыни от «христианской империи», (гибрида из христианства и язычества), почти начисто отсутствует тема дела – конкретного дела христианина, дела как миссии по образу миссии Христа, но на своем поле деятельности, согласно своему призванию. Единственно существенным оказывается примитивно понимаемая молитва (вычитывание правила) и участие в культе, понимаемом как мистериальная практика «индивидуального освящения», а также так называемые «добрые дела» (перевести старушку через улицу и т.п.), плюс непрерывное самокопание и самоуничижение, которые будто бы и есть покаяние. Конкретная деятельность в соответствии со своим призванием, подразумевающая профессионализм, не имеет самостоятельной значимости точно так же, как не имеет ее для непрестанно занятого молитвой монаха плетение корзин. Отсюда – разрыв церковной жизни с культурой, искусством, наукой, политикой и т.д. – все отдано на откуп миру и князю мира сего, главное – молиться, поститься, есть себя поедом, чтобы все время сознавать себя опущенным (это называется «смирением») и за это получать «билет на причастие», ну и – уступать место в общественном транспорте, пополняя копилку «добрых дел», чтобы откупиться ими на «мытарствах». В общем, скучища пренеприличнейшая, по Достоевскому, и если миссия, о которой теперь заговорили, будет проповедью такой вот убожества на любителя, то я буду только рад ее провалу. Все это – для бездельников и нетрудоспособных инвалидов (прежде всего – интеллектуальных), для хронических неудачников, люмпенов, лузеров, что почувствуют себя избранниками, апостолами и будут проповедовать и обличать с капустой в бородах, делая обращенных ими детьми погибели вдвое худшими, чем они.

И еще, что касается миссии. Христианство расколото на конфессии. Это значит, что миссия будет не столько проповедью Евангелия, единства и многообразия в Новом Завете, сколько своей конфессии и хорошо если не вражды к еретикам, не проповедью той самой розни мира сего, от которой пришел нас избавить Христос. Иными словам, миссия при существующей ситуации, похоже, обречена быть не столько миссией, сколько конфессиональным, а также национально-государственным агитпропом, который, возможно, и приведет кого-то в храм, но вот приведет ли ко Христу и в Его Церковь, которая есть экзистенциальное, бытийно единство верующих друг с другом во Христе – это еще вопрос…

Такое единство, кстати, подразумевает как нечто само собой разумеющееся, не только стояние вместе на службе с некими незнакомыми и в сущности чужими и чуждыми тебе имяреками, а тесные отношения по жизни. Пример тому я увидел в христианской общине в Иерусалиме, куда на Литургию приезжают из Тель-Авива, Хайфы, где поистине все причащаются играют и поют, а после – семьями – едут на шашлыки в один из лесопарков, когда стемнеет – застолье продолжается на дому, и нет никаких натяжек в общении: все (или мне так показалось?) действительно – одна душа… Может, это специфика православия в Израиле, не знаю, но, по-моему, это – норма церковной жизни, делающая Литургию поистине общим делом и ожидаемом всю неделю праздником общения друг с другом во Христе – в храме и после. Разумеется, и там есть свои проблемы, но они не затрагивают главного – вот этого живого и совершенство естественного для всех богообщения через общение друг с другом – в таинстве Евхаристии и в жизни – как продолжении таинства. 

А грехи… Думать, что Бог тем только и занят, что подглядывает за нами и все их фиксирует, чтобы в свое время выставить нам счет – это, по-моему, самое смешное из богословий, извинительное разве что для не перешедших из младшей группы детского сада в старшую. Не то, что бы Богу не было дела до наших грехов, но Он смотрит сквозь них – в нас. И этот взгляд всегда есть призыв к конкретному действию, а не к сентиментальным, принимаемым за «духовные» переживаниям; действию, через которое и определяется, кто мы, что мы. И вместе с тем эта энергия (взгляд) есть и подача силы сделать то, что ты должен сделать, выполнить свою миссию, осуществить божественный замысел о тебе. И, разумеется, замысел этот – нечто большее, чем вычитывание правила, участие в культе и «добрые дела». Каждая человеческая жизнь – это божественная комедия», и создание совершенного произведения и есть спасение.

Впрочем, и тот, чья комедия сгорит, тоже спасается, согласно Павлу, но как бы из огня. Бог сохраняет все (все доброе) и спасает каждого. И надо очень сильно постараться, чтобы не дать Самому Богу сделать то, что Он хочет сделать. Такой вариант возможен (человек свободен), но, думается, что все же как исключение. Как бы то ни было, продуктивней (спасительней) думать о своем деле, а не своей шкуре. А дело… Ну, сгорит так сгорит; главное, что, не халтуря и не думая о гонораре, стремясь к совершенству, ты сделал все, что мог, остальное – не твоя забота… 

o-k-kravtsov.livejournal.com

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»