Имена сегодняшней поэзии 2

А это МОЙ поэт! БАХЫТ КЕНЖЕЕВ! 

"Кенжеев — легкий поэт. И поэзия его легкая. В том числе и в том старинном, двухсотлетней давности — Батюшкова да Вяземского — смысле: сплошные безделки — элегии (пусть не в буквальном обозначении жанра, но по духу Кенжеев — поэт элегический), послания, перечисления любимых мелочей, вальяжное слежение за календарем, хотя бы даже отсчитывающим эсхатологическое время…" / Ольга Лебедушкина

 

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА

От райской музыки и адской простоты,
от гари заводской, от жизни идиотской
к концу апреля вдруг переживаешь ты
припадок нежности и гордости сиротской –
Бог знает чем гордясь, Бог знает что любя –
дурное, да свое. Для воронья, для вора,
для равноденствия, поймавшего тебя
и одолевшего, для говора и взора –
дворами бродит тень, оставившая крест,
кричит во сне пастух, ворочается конюх,
и мать-и-мачеха, отрада здешних мест,
еще теплеет в холодеющих ладонях.
Ты слышишь: говори. Не спрашивай, о чем.
Виолончельным скручена ключом,
так речь напряжена, надсажена, изъята
из теплого гнезда, из следствий и тревог,
что ей уже не рай, а кровный бег, рывок
потребен, не заплата и расплата –
так калачом булыжным пахнет печь
остывшая, и за оградой сада
ночь, словно пестрый пес, оставленный стеречь
деревьев сумрачных стреноженное стадо...

ПРЕДЛОЖНЫЙ ПАДЕЖ

 

 

Кенжеев часто пишет так, как будто ему кто-то возражает. То ли жизнь, то ли степь, то ли Россия. Семинары как раз и предназначены для ведения споров, которые в стихах Кенжеева никогда не кончатся. Споры — то есть диалоги. Диалогические монологи. Муза риторики здесь встречается с просто музой.

Александр Касымов. В тесноте отступающих лет... // Знамя, 2000, №11

 

 

Пожалуй, трудно назвать более цельного поэта… И, кстати, менее поддающегося внятному аналитическому разбору — Кенжеев принадлежит к тем поэтам, которых трудно спародировать: его манера неуловима в своей традиционности и в то же время “особости”

Мария Галина

 

 

Кенжеев — легкий поэт. И поэзия его легкая. В том числе и в том старинном, двухсотлетней давности — Батюшкова да Вяземского — смысле: сплошные безделки — элегии (пусть не в буквальном обозначении жанра, но по духу Кенжеев — поэт элегический), послания, перечисления любимых мелочей, вальяжное слежение за календарем, хотя бы даже отсчитывающим эсхатологическое время…

Ольга Лебедушкина. Поэт как Теодор // Дружба народов, 2007, №11

А. В.

Век обозленного вздоха,
      провинциальных затей.
      Вот и уходит эпоха
      тайной свободы твоей.
      Вытрем солдатскую плошку,
      в нечет сыграем и чет,
      серую гладя обложку
      книги за собственный счет.

      Помнишь, как в двориках русских
      мальчики, дети химер,
      скверный портвейн без закуски
      пили за музыку сфер?
      Перегорела обида.
      Лопнул натянутый трос.
      Скверик у здания МИДа
      пыльной полынью зарос.

      В полупосмертную славу
      жизнь превращается, как
      едкие слезы Исава
      в соль на отцовских руках.
      И устающее ухо
      слушает ночь напролет
      дрожь уходящего духа,
      цепь музыкальных длиннот...

x x x

      Любому веку нужен свой язык.
      Здесь Белый бы поставил рифму "зык".
      Старик любил мистические бури,
      таинственное золото в лазури,
      поэт и полубог, не то что мы,
      изгнанник символического рая,
      он различал с веранды, умирая,
      ржавеющие крымские холмы.

      Любому веку нужен свой пиит.
      Гони мерзавца в дверь - вернется через
      окошко. И провидческую ересь
      в неистовой печали забубнит,
      на скрипочке оплачет времена
      античные, чтоб публика не знала
      его в лицо, - и молча рухнет на
      перроне Царскосельского вокзала.

      Еще одна: курила и врала,
      и шапочки вязала на продажу,
      морская дочь, изменница, вдова,
      всю пряжу извела, чернее сажи
      была лицом. Любившая, как сто
      сестер и жен, веревкою бесплатной
      обвязывает горло - и никто
      не гладит ей седеющие патлы.

      Любому веку... Брось, при чем тут век!
      Он не длиннее жизни, а короче.
      Любому дню потребен нежный снег,
      когда январь. Луна в начале ночи,
      когда июнь. Антоновка в руке
      когда сентябрь. И оттепель, и сырость
      в начале марта, чтоб под утро снилась
      строка на неизвестном языке.

x x x

      Не горюй. Горевать не нужно.
      Жили-были, не пропадем.
      Все уладится, потому что
      на рассвете в скрипучий дом,

      осторожничая, без крика,
      веронала и воронья,
      вступит муза моя - музыка
      городского небытия.

      Мы неважно внимали Богу -
      но любому на склоне лет
      открывается понемногу
      стародавний ее секрет.

      Сколько выпало ей, простушке,
      невостребованных наград.
      Мутный чай остывает в кружке
      с синей надписью "Ленинград".

      И покуда зиме в угоду
      за простуженным слоем слой
      голословная непогода
      расстилается над землей,

      город, вытертый серой тряпкой,
      беспокоен и нелюбим -
      покрывай его, ангел зябкий,
      черным цветом ли, голубым, -

      но пройдись штукатурной кистью
      по сырым его небесам,
      прошлогодним истлевшим листьям,
      изменившимся адресам,

      чтобы жизнь началась сначала,
      чтобы утром из рукава
      грузной чайкою вылетала
      незабвенная синева.

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»