Борис Чичибабин

Ко всякого рода бунтарям я всегда относился с опаской. Но когда этот бунтарь ещё и поэт, к тому же поэт невероятной мощи и оригинальности, эдакий Денис Давыдов двадцатого века или ранний Маяковский, с такой, как говорят сегодня, поразительной харизмой, не заметить его просто невозможно. А можно и пошипеть по-змеиному, сказать своё эстетское "фэ", брезгливо указывать на небрежную музу поэта…

А ему даже на том свете плевать на все ваши измышления. Вот представляется мне Борис Чичибабин, сидящий на удобном облаке. Ёрзает, поглядывая на людей сверху, отпускает колючие замечания, а потом вдруг сожмёт кулаки, стиснет зубы и заплачет…

***


До гроба страсти не избуду.

В края чужие не поеду.

Я не был сроду и не буду,

каким пристало быть поэту.

Не в игрищах литературных,

не на пирах, не в дачных рощах -

мой дух возращивался в тюрьмах

этапных, следственных и прочих.



И все-таки я был поэтом.



Я был одно с народом русским.

Я с ним ютился по баракам,

леса валил, подсолнух лускал,

каналы рыл и правду брякал.

На брюхе ползал по-пластунски

солдатом части минометной.

И в мире не было простушки

в меня влюбиться мимолетно.



И все-таки я был поэтом.



Мне жизнь дарила жар и кашель,

а чаще сам я был нешелков,

когда давился пшенной кашей

или махал пустой кошелкой.

Поэты прославляли вольность,

а я с неволей не расстанусь,

а у меня вылазит волос

и пять зубов во рту осталось.



И все-таки я был поэтом,

и все-таки я есмь поэт.



Влюбленный в черные деревья

да в свет восторгов незаконных,

я не внушал к себе доверья

издателей и незнакомок.

Я был простой конторской крысой,

знакомой всем грехам и бедам,

водяру дул, с вождями грызся,

тишком за девочками бегал.



И все-таки я был поэтом,

сто тысяч раз я был поэтом,

я был взаправдашним поэтом

И подыхаю как поэт.



1960


КЛЯНУСЬ НА ЗНАМЕНИ ВЕСЕЛОМ




Однако радоваться рано -

и пусть орет иной оракул,

что не болеть зажившим ранам,

что не вернуться злым оравам,

что труп врага уже не знамя,

что я рискую быть отсталым,

пусть он орет,- а я-то знаю:

не умер Сталин.



Как будто дело все в убитых,

в безвестно канувших на Север -

а разве веку не в убыток

то зло, что он в сердцах посеял?

Пока есть бедность и богатство,

пока мы лгать не перестанем

и не отучимся бояться,-

не умер Сталин.



Пока во лжи неукротимы

сидят холеные, как ханы,

антисемитские кретины

и государственные хамы,

покуда взяточник заносчив

и волокитчик беспечален,

пока добычи ждет доносчик,-

не умер Сталин.



И не по старой ли привычке

невежды стали наготове -

навешать всяческие лычки

на свежее и молодое?

У славы путь неодинаков.

Пока на радость сытым стаям

подонки травят Пастернаков,-

не умер Сталин.



А в нас самих, труслив и хищен,

не дух ли сталинский таится,

когда мы истины не ищем,

а только нового боимся?

Я на неправду чертом ринусь,

не уступлю в бою со старым,

но как тут быть, когда внутри нас

не умер Сталин?



Клянусь на знамени веселом

сражаться праведно и честно,

что будет путь мой крут и солон,

пока исчадье не исчезло,

что не сверну, и не покаюсь,

и не скажусь в бою усталым,

пока дышу я и покамест

не умер Сталин!



1959





Кто - в панике, кто - в ярости,

а главная беда,

что были мы товарищи,

а стали господа.



Ох, господа и дамы!

Рассыпался наш дом -

Бог весть теперь куда мы

несемся и бредем.



Боюсь при свете свечек

смотреть на образа:

на лицах человечьих

звериные глаза.



В сердцах не сохранится

братающая высь,

коль русский с украинцем

спасаться разошлись.



Но злом налиты чаши

и смерть уже в крови,

а все спасенье наше

в согласье и любви,



Не стану бить поклоны

ни трону, ни рублю -

в любимую влюбленный

все сущее люблю.



Спешу сказать всем людям,

кто в смуте не оглох,

что если мы полюбим,

то в нас воскреснет Бог.



Сойдет тогда легко с нас

проклятие времен,

и исцеленный космос

мы в жизнь свою вернем.



Попробуйте - влюбитесь,-

иного не дано,-

и станете как витязь,

кем зло побеждено.



С души спадет дремота,

остепенится прыть.

Нельзя, любя кого-то,

весь мир не полюбить.



1991





Уходит в ночь мой траурный трамвай.

Мы никогда друг другу не приснимся.

В нас нет добра, и потому давай

простимся.



Кто сочинил, что можно быть вдвоём,

лишившись тайн в пристанище убогом,

в больном раю, что, верно, сотворён

не Богом?



При желтизне вечернего огня

как страшно жить и плакать втихомолку.

Четыре книжки вышло у меня.

А толку?



Я сам себе растлитель и злодей,

и стыд и боль как должное приемлю

за то, что всё придумывал – людей

и землю.



А хуже всех я выдумал себя.

Как мы в ночах прикармливали зверя,

как мы за ложь цеплялись, не любя,

не веря.



Как я хотел хоть малое спасти.

Но нет спасенья, как прощенья нету.

До судных дней мне тьму свою нести

по свету.



Я всё снесу. Мой грех, моя вина.

Ещё на мне и все грехи России.

А ночь темна, дорога не видна...

Чужие...



Страшна беда совместной суеты,

и в той ничто беде не помогло мне.

Я зло забыл. Прошу тебя: и ты

не помни.



Возьми все блага жизни прожитой,

по дням моим пройди, как по подмостью.

Но не темни души своей враждой

и злостью.



1967
Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»