САНИТАРНО-ГИГИЕНИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ГОРОДА – ОТ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ДО НАШИХ ДНЕЙ

«…Всё что говорят и пишут историки, опирается на материальные свидетельства, причём преимущественно в письменной форме. Общества и культуры, не имевшие письменности, практически недосягаемы для нас; великие эпохи западной цивилизации и многие её аспекты остаются белым местом на исторической карте – либо потому что свидетельства о них не дошли до наших дней, либо потому что о многих своих занятиях нашим предкам не приходило в голову оставлять свидетельства… И наоборот, приближаясь к настоящему, мы находим такое количество письменного материала, что историк рискует оказаться сбитым с толку…»

Роджер Осборн

«Цивилизация. Новая история Западного мира», 2008.

Город как творение ноосферы являет собой максимальный техногенный фактор развития цивилизации, так как именно города формировали цивилизации, а при гибели цивилизации гибли и города.

Но с другой стороны города долгое время олицетворяли собой антисанитарию и эпидемии, ассоциировались с мусором, грязью и чудовищным зловонием. Тем не менее, именно в городах, и в античности, и в Римской империи, и в Средние века, в государствах Европы и Азии проживало не менее 50 % населения, а в настоящее время в некоторых странах в городах проживает до 90 % населения.

Отметим, что подсчет количества населения в мире, а также его деление на «городское и сельское», в разных регионах и странах всегда приблизительно, на что указывают и этнографы, и демографы.

Во, например, Франции ещё с 1887 года сохраняется критерий минимальной численности города в 2 тысячи человек. В Японии города должны иметь численность населения не менее 30000 человек, а в Дании город может «начинаться» и с 200 человек. В республиках СССР существовали различные нормативы численности для городов, и обычно до 50 тысяч населения населенный пункт считался «посёлком городского типа».

После падения Великого Рима городская жизнь на окраинах империи резко изменяется. «…Города не были больше экономическими и политическими центрами. Исчезла городская культура и городская цивилизация. Вышла из употребления система благоустройства римских городов (водопровод, термы, мощеные улицы, дороги, канализация). Развалины древнеримских городов населяли небольшие группы людей, которые вели жизнь скудную и примитивную…» (История Европы, 1988).

Вспомним, насколько эффективно было водоснабжение Рима - воду подводили 14 акведуков с расстояния от 15 до 80 км, и в первом веке нашей эры на одного человека в Риме приходилось от 600 до 900 литров воды в день (отметим, для сравнения, что в Санкт-Петербурге в начале ХХ века на одного жителя приходилось всего 200 литров воды в день!).

Актуальна была в Риме и уборка нечистот – «клоака Максима» в Риме («Cloaca maxima», названная в честь богини-очистительницы и покровительницы подземных вод Клоакины) была построена в VII – VI в.в. до н.э., а во времена императора Аргиппы (63 - 12 г. до н.э.) расширена до 7 метров (рабочие, следящие за ее состоянием, плавали на лодках!). В городе Хиераполисе Пергамского царства (территории современной Турции) во II-ом веке до н.э. глубина канализации достигала 4 метров.

В Риме насчитывалось более тысячи терм, но христиане, придя к власти, их все закрыли. Обычай мыться в бане пытались возродить крестоносцы, соприкоснувшиеся с этим обычаем на Востоке, но «ветры Реформации» развеяли эти попытки, как «дым от костра тамплиеров».

Но даже во времена Великого Рима на окраинах городов, и самого Великого Города, антисанитария, несмотря на наличие терм и общественных туалетов была невероятна, а горы мусора достигали высоты 14-этажного дома, т.е. более 40 метров и служили основным источником эпидемий. Эти свалки называли «восьмым холмом Рима».

А уж в Позднем Средневековье зловоние европейских городов, как утверждают исследователи, в частности писатель Патрик Зюскинд, автор известного романа «Парфюмер: история одного убийцы», было ужасно: «…Улицы провоняли дерьмом, задние дворы воняли мочой, лестничные клетки воняли гниющим деревом и крысиным пометом, кухни - порченым углем и бараньим жиром; непроветриваемые комнаты воняли затхлой пылью, спальни - жирными простынями, сырыми пружинными матрасами и едким сладковатым запахом ночных горшков. Из каминов воняло серой, из кожевенных мастерских воняло едкой щелочью, из боен воняла свернувшаяся кровь. Люди воняли потом и нестиранной одеждой, изо рта воняло гнилыми зубами, из их животов - луковым супом, а от тел, если они уже не были достаточно молоды, старым сыром, и кислым молоком, и онкологическими болезнями. Воняли реки, воняли площади, воняли церкви, воняло под мостами и во дворцах. Крестьянин вонял как и священник, ученик ремесленника - как жена мастера, воняло всё дворянство, и даже король вонял, как дикое животное, а королева, как старая коза, и летом, и зимой…». И хотя это живописание, скорее всего, субъективно, но оно недалеко от истины.


Ведь в те времена «…не существовало не единого вида человеческой деятельности, ни созидательной не разрушительной, ни единого выражения зарождающейся или загнивающей жизни, которую бы постоянно не сопровождала вонь…», - отмечает тот же Патрик Зюскинд.

Да и церковь, тем более католическая, не привечала тех, кто пытался мыться, и недаром говорили - «Человек вышел из грязи, в грязь и уйдет», и с начала Раннего Средневековья до почти конца XIX века понятие о гигиене, известное и в Древней Греции, и Древнем Риме, в Европе было начисто забыто и даже запрещено! И даже индейцы Америки - майя и ацтеки, и японцы с ужасом «вдыхали запах» европейцев.

В Средневековье, начисто забывшей систему канализации, основной проблемой была чудовищная грязь на улицах городов (мода тех лет – высокие ботфорты, широкополые шляпы и плащи, в той или иной степени защищала от грязи и нечистот, летевших из окон на улицы, так как и отходы и содержимое ночных горшков просто выбрасывали из окон!!!). Воспетый А. Дюма Париж «трех мушкетеров» «благоухал» невероятно. Также были загажены и сады Версаля, да и сам Версальский дворец, так системы канализации в нем в принципе не существовало, как и в Фонтенбло, да и в Лувре…

Поэтому массовые эпидемии, переходившие в пандемию, были связаны в первую очередь с городами. «Юстинианова чума» (551 - 580) возникла в Восточной Римской империи и охватила весь Ближний Восток. От этой эпидемии погибло более 20 млн. человек. Эпидемия вспыхнула в 541 году в Эфиопии, а потом через Северную Африку проникала в Испанию, через Ближний Восток на Балканы, а в Константинополе погибла половина населения.

В X веке вспыхнула эпидемия чумы в Европе, в частности, в Польше и в Киевской Руси - в 1090 в Киеве за две недели от чумы погибло свыше 10 тысяч человек. В XII веке эпидемии чумы несколько раз возникали среди крестоносцев, а в XIII веке опять же в Польше и на Руси было несколько вспышек чумы.

В XIV веке по Европе прошлась чудовищная пандемия «чёрной смерти», бубонной чумы, занесённой из Восточного Китая. В 1348 от неё погибло почти 15 млн. человек, четверть всего населения Европы, а к 1352 году в Европе умерло 25 млн. человек, почти 30 % населения.

В 1346 году чума была занесена в Крым, а в 1351 в Польшу и на Русь. В дальнейшем в России отмечались вспышки чумы в 1603, 1654, 1738 - 1740 и 1769 годах. В 1664 - 1665 годах эпидемия бубонной чумы прокатилась по Лондону, унеся жизни более 20 % населения города, о чем писал Даниель Дефо в «Дневнике чумного города».


Смертность в Европе была очень высока - из десяти детей выживало двое-трое, а при первых родах умирала треть женщин... Недаром в оссуарии Парижа сложены останки более 7 млн. парижан! И это только те останки, что сохранились!

Все гигиенические мероприятия того времени сводились только к легкому ополаскиванию рук и рта, но только не всего лица. «Мыть лицо ни в коем случае нельзя», - писали медики в XVI веке, «…поскольку может случиться катар или ухудшиться зрение». Что же касается «милых дам», то и они мылись 2 - 3 раза в год.

Христианство, точнее дуализм христианства проповедовал «ничтожность тела» и «умерщвление плоти». «Тело – ничто», и только душа имела значение. И тело следовало принизить, недаром Григорий Великий называл тело «омерзительным одеянием души». «Когда человек умирает, он излечивается от проказы, каковой является его тело», - говорил король Франции Людовик Святой.

Крещение должно было «отмыть» христианина раз и навсегда в прямом и переносном смысле. Так что в Европе уход за телом считался грехом, а христианские проповедники призывали ходить буквально в «рванье» и никогда не мыться, так как именно таким образом можно было достичь «духовного очищения».

В итоге люди не мылись годами или не знали воды вообще, а грязь и вши считались особыми признаками святости, тем более что монахи и монашки подавали остальным христианам соответствующий пример служения Господу - на чистоту смотрели с отвращением, а вшей называли «Божьими жемчужинами» и считали «признаком святости». Святые, как мужского, так и женского пола, обычно гордились тем, что вода никогда не касалась их ног, за исключением тех случаев, когда им приходилось переходить вброд реки.

Монахи, служившие в Средневековье примером для подражания, беспрестанно смиряли свою плоть, культивируя «аскетические привычки». В монастырских уставах указывалось максимальное количество дозволенных ванн и туалетных процедур, поскольку все это считалось роскошью и проявлением изнеженности. А для отшельников грязь вообще была добродетелью.

Христианство старательно выкорчевало из памяти все мысли о банях и ваннах. И крестоносцы, ворвавшиеся на Ближний Восток, поразили арабов своей дикостью и грязью, но, тем не менее, столкнувшись забытым «благом цивилизации» - банями Востока, оценили их по достоинству и даже попытались вернуть в XIII веке в Европу. К сожалению, безуспешно, и во времена Реформации усилиями церковных и светских властей бани в Европе вновь были надолго искоренены как «очаги разврата и духовной заразы».

Из религиозных убеждений отказывался мыться герцог Норфолк, и его тело покрылось гнойниками. Слуги дождались, когда «его светлость» напьется мертвецки пьяным, и еле-еле сумели помыть.


Говорят, что и Людовик XIV мылся всего два раза в жизни, причём исключительно по совету врачей, и мытье привело монарха в такой ужас, что он зарекся когда-либо принимать водные процедуры.

Русские послы при дворе Людовика XIV, «Короля-Солнце» писали, что их величество «смердит аки дикий зверь».

Европейские города утопали в нечистотах, и как отмечал Лев Гумилёв: «Французский король Филипп II Август, привыкший к запаху своей столицы, в 1185 году упал в обморок, когда стоял у дворца, и проезжающие мимо него телеги взрывали уличные нечистоты…».

А вот русских по всей Европе считали извращенцами за то, что те ходили в баню раз в месяц – «безобразно часто», и даже слово «смердеть» производят иногда от французского «мерде» - «дерьмо», но впрочем, это вопрос уже к лингвистам. Тем не менее, хотя на Руси может быть и мылись раз в месяц или даже раз в неделю (отмечу - исключительно зимой, весна, лето и осень – это работа в поле, не до мытья было, ну может в речке и купались, да и то лишь в июле - «от Спаса до Спаса»), и то, не сколько мылись, так как мыла не было (использовали золу и щелок), сколько грелись. Но об этом – в своё время…

В Средневековом городе на Руси жители домов выплескивали все содержимое ведер и лоханок прямо на улицу, на горе зазевавшемуся прохожему, а застоявшиеся помои образовывали смрадные лужи, в которых возлежали неугомонные городские свиньи, которых было великое множество. Вспомним Н.В. Гоголя, и въезд Чичикова в уездный город… Думаю, разница невелика… Да вот только писал Николай Васильевич в середине XIX века...

Да, в европейских городах, многоэтажных, а не одноэтажных, как на Руси, ночные горшки выплёскивали в окна, и это было всегда, и это было некой «традицией», а улицы представляли собой клоаки, единственно очищающиеся во время дождей.

Типичная европейская городская улица была шириной в 7 – 8 метров, пройдите, например, по ул. Юшет в Париже, она мало изменилась за 800 лет, пройдите по средневековым улочкам Руана или Мадрида, да любым сохранившимся улочкам средневековых городов Европы! А были и совсем узкие, маленькие улицы и переулки, шириной не более двух метров, а кое-где и вообще встречались улочки шириной в метр.

Одна из улиц старинного Брюсселя носила название «Улица одного человека», свидетельствующее о том, что два человека не могли там разойтись. Да и в Париже, улица «Кота, который ловит рыбу», сохранившаяся в почти первозданном виде, шириной чуть более 1.5 метров.

По улицам шли пешеходы, всадники, ехали повозки, поднимая зловонную пыль, часто перегоняли и стада животных.

Историк Поль Зюмтор, автор книги «Повседневная жизнь Голландии во времена Рембрандта», отмечает, что «…ночной горшок мог простоять под кроватью целую вечность, прежде чем служанка забирала его и выливала содержимое в канал… Общественных бань практически не знали, ещё в 1735 году в Амстердаме было всего одно такое заведение. Моряки и рыбаки, насквозь пропахшие рыбой, распространяли невыносимую вонь… Личный туалет носил чисто декоративный характер…».


В Нидерландах, считавшейся в Европе самой передовой державой в техническом смысле, и куда русский царь Петр приехал учиться, «…в 1660 году садились за стол, не вымыв руки, независимо от того, чем только что занимались…».

Болезни, оспа, в первую очередь, обезображивали лица людей, а потом и сифилис, привезенный из Америки. В 1496 году эпидемия сифилиса распространилась на территории Франции, Италии, Германии, Швейцарии, а затем в Австрии, Венгрии, Польше, что привело к гибели более 5 миллионов человек.

В домах было грязно и часто сыро, освещение было тусклым - в лучшем случае восковые свечи, а обычно - масляные светильнички или лучина. Впрочем, как и на Руси, но на Руси свечи вообще использовали редко, и только сальные, быстро оплывающие, восковые же можно было использовать только в церквях. А уж в деревнях – исключительно лучины, а чуть южнее, на «Украйне» - черепок с салом и фитильком. В избах было очень темно, так как окна и двери были небольшие, тепло берегли… Как и в Европе, так и на Руси окна были затянуты бычьими пузырями, и только в богатых домах использовали слюду – мусковит.

Ванная комната в домах Европы была редчайшей роскошью, а блохи, вши, клопы и тараканы кишели в Лондоне, Париже, Москве, как в жилищах богатых, так и в домах бедняков.

«…Город не был здоровым местом ни для бедных, ни для богатых, поскольку опасность таилась в самих домах, то есть там, откуда её совсем не ждали…», - отмечает Таня Диттрич, описывая викторианскую Англию.

В «Руководстве учтивости», изданном в конце XVIII (!) века (Manuel de civilite, 1782) формально запрещалось пользоваться водой для умывания, «…ибо это делает лицо зимою более чувствительным к холоду, а летом к жаре…».


Огромная опасность таилась и в питьевой воде, точнее в её отсутствии. Колодцы городов и замков часто загрязнялись той зловонной жидкость, что текла по улицам. Тибр, Сена, Темза, Москва-река были невероятно грязны… И если Москва река ещё замерзала и во время паводков хоть немного очищалась, то для Европы снег и лед - явления редкие. Да и в Москва-реку, и в Яузу, в XVII - XX веках сливалось и летом, и зимой огромное количество грязной воды из многочисленных бань и мануфактур.

Эпидемии холеры были обычным делом. В 1866 году от холеры скончалось 20 тысяч англичан и считалось, что холера возникает от плохого воздуха, и этой же причиной объяснялась и малярия. Да, да, именно дурной воздух считался причиной всех бед, а не сами нечистоты! В Лондоне времен королевы Виктории 24 тонны лошадиного навоза и полтора миллиона кубических футов (более 40 тысяч тонн) человеческих фекалий ежедневно стекало в Темзу через канализационные каналы, до того как была выстроена закрытая канализационная система. Это именно в те времена, когда Шерлок Холмс с доктором Ватсоном раскрывали самые запутанные преступления.

Но вернемся в Средние века… Моющих средств, как и самого понятия личной гигиены, в Европе до середины ХIХ века практически не существовало... Атмосферу города отравляли не только экскременты - мясники забивали скот прямо на улицах и там же потрошили туши, разбрасывая кишки и сливая кровь на тротуары, здесь же хранили шкуры, и чудовищная вонь распространялась на всю округу.

Про Охотный ряд Москвы, живописно описанный В.А. Гиляровским – чуть позже. А также улица Мясницкая и Чистые пруды, ранее, до 1703 года - Поганые, куда сливались отходы от мясных лавок и боен, пока А.Д. Меншиков не купил и не «облагородил» этот участок земли

В Позднем Средневековье научились частично перерабатывать мусор и экскременты, мочу собирали для обработки (дубления) кожи и отбеливания ткани, а из костей животных делали муку. Художники использовали мочу для замешивания краски. Ну а то, что «не подлежало переработке» - оставалось на улице, и «озонированию воздуха» не способствовало.

«Чистил» улицы единственный существовавший в те времена «дворник» (за исключением немногочисленных мусорщиков, нищих и старьевщиков) - дождь, который, несмотря на свою «санитарную функцию», всё равно считался «наказанием господним». Дожди вымывали из укромных мест всю грязь, по улицам неслись бурные потоки нечистот, которые иногда образовывали настоящие реки. Во Франции есть даже речушка Мердерон («Дерьмовая»). И если в сельской местности ещё рыли выгребные ямы, то в городах люди испражнялись прямо в узеньких переулках и во дворах...

Да и сами люди были не намного чище городских улиц. Медицинский трактат ХV века утверждал, что «…Водные ванны утепляют тело, но ослабляют организм и расширяют поры, поэтому они могут вызвать болезни и даже смерть…». Считалось, что в очищенные поры может проникнуть зараженный инфекцией воздух. Так что в ХV - XVI веках богатые горожане мылись раз в полгода, а уж в XVII - XVIII веках они вообще перестали принимать ванну и порой водные процедуры использовались только в лечебных целях, к чему тщательно готовились, молились и накануне ставили клизму.

Большинство аристократов спасались от грязи с помощью надушенной тряпочки, которой они протирали тело. Подмышки и пах рекомендовалось смачивать розовой водой. Мужчины носили между рубашкой и жилетом мешочки с ароматическими травами, а дамы пользовались ароматической пудрой.

Правда в Средневековье «чистюли» часто меняли белье - считалось, что оно впитывает в себя всю грязь и очищает от нее тело. Но и к смене белья относились выборочно - чистая накрахмаленная рубашка на каждый день была привилегией лишь состоятельных людей. Поэтому в моду вошли белые гофрированные воротники и манжеты, которые свидетельствовали о богатстве и чистоплотности их владельцев. А уж бедняки не только не мылись, но и не стирали одежду - у них часто просто не было смены белья...


ПАРИЖ, ПАРИЖ…

«…Прежде чем стать Городом Света - и даже какое-то время спустя, - Париж был городом грязи, вони, мусора, пыли и сажи. В 1780-х годах с городских улиц вывозили по 270 тысяч кубометров мусора в год, еще около 30 тысяч приходилось на содержимое отхожих мест. Санитарные условия конца XVIII века мало чем отличались от предыдущих столетий, разве что количеством отходов да появлением профессии «мусорщик». С XVI века Париж стоял на выгребных ямах, они источали миазмы и зловоние…», - писал историк Юджин Вебер.

«Нужду», и «большую» и «малую» справляли, даже высокопоставленные аристократы и члены королевской фамилии, где придется, даже на парадной лестнице дворца или замка. Некоторые историки считали, что Французский королевский двор периодически переезжал из замка в замок якобы из-за того, что в старом буквально нечем было дышать. И из Лувра периодически выезжали все его «знатные жильцы», чтобы дворец можно было отмыть и проветрить.

Правда позже для спасения от запаха будет найден выход - начали пользоваться духами.

В Лувре не было ни одного туалета, «опорожнялись» во дворе, на лестницах, на балконах и гости, придворные и даже короли «приседали» на широкий подоконник у открытого окна, либо им приносили «ночные вазы», содержимое которых затем выливалось у задних дверей дворца.

Не было канализации и в Версале, во времена Людовика XIV, быт которого хорошо известен благодаря мемуарам герцога де Сен-Симона. Как пишет герцог, придворные дамы Версальского дворца, прямо посреди разговора (а иногда даже и во время мессы в капелле или соборе), вставали и непринужденно, в уголочке, справляли «малую» (или «не очень») нужду.

Известна история, как однажды к королю прибыл посол Испании и, зайдя к нему в опочивальню (дело было утром), попал в неловкую ситуацию - у него от «королевского амбре» заслезились глаза. Посол вежливо попросил перенести беседу в парк и выскочил из королевской спальни как ошпаренный, но и в парке, где он надеялся вдохнуть свежего воздуха, незадачливый посол чуть не потерял сознание от вони - кусты в парке служили постоянным отхожим местом для многочисленных придворных, а слуги туда же выливали и нечистоты.

В Париже на улицы выбрасывали «…бытовой мусор вперемешку с требухой, испражнениями и падалью сваливали в тянувшиеся вдоль улиц сточные канавы. Туда же выбрасывали трупы недоношенных младенцев. Еще в конце XIX века префекты издавали циркуляр за циркуляром, предписывавшие обязательное захоронение мертвого плода. Трупы младенцев выбрасывали в канавы, реки, оставляли в общественных уборных или, после 1900 года, в коридорах метро, потому что за самые дешевые похороны надо было отдать пятидневную зарплату. Только дождь да небольшие товарищества, занимавшиеся продажей удобрений, заботились о чистоте улиц. Сточные канавы напоминали овраги, во время ливней по ним с ревом неслись грязевые потоки, и вплоть до XIX века бедняки промышляли тем, что помогали своим богатым согражданам одолевать эти препятствия, переводя их за небольшую плату по самодельным мосткам. Из канав помои стекали в Сену. Нестерпимое зловоние реки в районе Лувра побудило короля Франциска I купить замок Тюильри ниже по течению. Впрочем, там пахло не многим лучше…», - пишет Юджин Вебер.


Говорят, что в 1364 году человек по имени Томас Дюбюссон получил задание «…нарисовать ярко-красные кресты в саду или коридорах Лувра, чтобы предостеречь людей там гадить – чтобы люди считали подобное в данных местах святотатством…». Общественные туалеты пытались строить, да вот ничего не выходило… «…В Лувре и вокруг него…», – писал в 1670 году некий человек, желавший строить общественные туалеты, «… внутри двора и в его окрестностях, в аллеях, за дверьми - практически везде можно увидеть тысячи кучек и понюхать самые разные запахи одного и того же продукта естественного отправления живущих здесь и приходящих сюда ежедневно…».

Одно самых распространенных заболеваний тех времён - диарея, т.е. понос! Беспощадная, неумолимая диарея, способная застигнуть врасплох кого угодно и где угодно! А при соответствующем качестве средневековой пищи понос был перманентным, вот почему мода XII - XV веков - мужские широкие штаны-панталоны, состоящие из многочисленных вертикальных ленточек в несколько слоев. Для удобства… Ну а дамы нижнего белья, типа панталон, и не носили, это уже «изобретение» XIX века, и то, эта пикантная часть женского туалета была …с прорезью! «Парижская мода» на большие широкие юбки, очевидно, была вызвана теми же причинами, хотя юбки использовались и с другой целью - чтобы скрыть под ними собачку, которая была призвана защищать Прекрасных Дам от блох, но проблема диареи всё же более глобальна. Представьте себе, бал, танцы, и вдруг - «прихватило», а юбка-то – узкая! А в широкой юбке - отбежала к стене, присела, «как бы в реверансе», на минутку, да и дальше пляшешь.

Кстати, если ещё две тысячи лет назад в семье китайского императора ежегодно использовалось 15000 листов туалетной бумаги - толстой, мягкой и опрысканной благовониями, то в Европе туалетная бумага появилась только в 1860-е годах. Что использовали??? Либо …ничего, либо клочья соломы… Забегая вперёд скажем, что британский изобретатель этой важнейшей гигиенической вещи Джеймс Олкок чуть было не разорился, столь необходимый товар продавался крайне плохо, спроса не было, а уж современная мягкая туалетная бумага появится в продаже в Америке только в 1907 году!

Так что в Средние века - грязь и дерьмо священны и сакральны, и в уставе католического женского монастыря Св. Клариссы в Мюнхене сестрам строго запрещалось пользоваться бумагой после посещения уборной.

Пренебрежение гигиеной обошлось Европе очень дорого: в XIV веке от пандемии чумы («Черной смерти») Франция потеряла треть населения, а Англия и Италия - до половины. Многие города вымерли почти полностью, а жители бежали из пораженных чумой городов и боялись возвращаться назад - потому что Черная Смерть тоже возвращалась и забирала тех, кому посчастливилось в первый раз.

Деревни опустели, поля превратились в пастбища или заросли лесом. Чума унесла 25 миллионов жизней, четверть часть населения Европы, но чуму посчитали наказанием за грехи, в том числе и за посещение бань!

Что ж, как писал Д. Мережковский - «…Романтический Париж времен трех мушкетеров представлял собой зловонную выгребную яму...».

«…Тот, кто освободил бы город от страшной грязи, стал бы самым почитаемым благодетелем для всех его обитателей, и они воздвигли бы в его честь храм, и они молились бы на него…» - писал французский историк Эмиль Мань в книге «Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII». С тех пор, как король Франции Филипп-Август в XII веке упал в обморок от невыносимой вони, поднявшейся от проезжавшей мимо дворца телеги, взрыхлившей наслоения уличных нечистот, в Париже ничего не менялось вплоть до середины XIX века, до перестройки Парижа бароном Османом и строительства канализации инженером Бельграном…

И как бы ни ругали Эжена Хауссманна историки и архитекторы за снос парижских средневековых домов, улочек и переулков, но это именно он избавил Париж от зловония и нечистот. И недаром ему поставлен памятник на бульваре его имени… Недаром…

В Париже, правда были фонтаны, и за отсутствием запрещенных христианством бань, «цивилизованный и просвещенный Париж» плескался в городских фонтанах средь бела дня… Оттуда же и брали воду… 

Начиная с древних времен, основное правило для парижского мусора было одно - «tout-a-la-rue» («всё на улицу»), включая домашние отбросы, мочу, фекалии и даже …выкидыши. А то, что покрупнее, часто бросались на «ничейную землю» за городские стены или в Сену. Съедобное потреблялось свиньями и дикими собаками, а остальное - микроорганизмами.

И кстати это «Средневековье» закончилось не так давно - очередной указ о запрете выливания помоев из окон вышел лишь в 1780 году, но парижские судебные архивы 1840-х годов содержат немало дел о привлечении к ответственности домовладельцев и слуг за опорожнение ночных горшков из окон верхних этажей. А поскольку в тянувшиеся вдоль улиц сточные канавы кроме фекалий, мусора, помоев выбрасывали и трупы недоношенных младенцев, то даже в конце XIX века префекты Парижа издавали циркуляр за циркуляром, предписывавшие обязательное захоронение мертвого плода.

В эпоху Просвещения Париж был одним из самых густонаселенных городов Европы и уступал первенство на континенте лишь Лондону и Константинополю. Уже в начале XVIII века число жителей французской столицы приблизилось к полумиллиону и уверенно росло на протяжении всего столетия, так что первая перепись парижан, проведенная в 1801 году, выявила весьма впечатляющие результаты - 547856 человек. При такой высокой плотности населения городская гигиена, разумеется, вырастала в серьезную проблему и решением её до Французской революции занимались чиновники парижского муниципалитета и ведомство генерального лейтенанта полиции, а после революции - префектура департамента Сена и префектура полиции.

Проблема уборки улиц всегда была «головной болью» парижских властей, и она резко обострилась в XVIII столетии не только из-за неуклонно нараставшей плотности населения, но и из-за изменения некоторых культурных практик: в век Просвещения парижане, как простолюдины, так и представители знати, «обзавелись» новой привычкой - прогуливаться по городу пешком и мириться с вечной грязью под ногами никому более не хотелось.

Вопросы городской гигиены всё чаще становились предметом публичных дискуссий, обсуждались в стенах Академии наук, а муниципалитет постоянно искал новые и более эффективные способы наведения чистоты на улицах, однако кардинально решить эту проблему никак не удавалось. В конце XVIII - начале XIX века и сами парижане, и посещавшие французскую столицу иностранцы по-прежнему дружно жаловались на отвратительное состояние городских артерий. Луи-Себастьян Мерсье, автор знаменитой книги «Картины Парижа», называл свой родной город «самым грязным городом в мире» и писал: «…Какие только скачки и прыжки ни проделывает, чтобы избежать и грязи под ногами, и водяных потоков с крыш, тот, кто задумал пойти из предместья Сен-Жак пообедать в предместье Сент-Оноре. Целые горы грязи, скользкая мостовая, сальные оси экипажей — сколько препятствий!...».


Жалобами на ужасное состояние улиц французской столицы пестрел и дорожный дневник английского путешественника Артура Юнга за 1787 год: «…Для человека, привыкшего к Лондону, просто невероятно, сколько грязи на парижских улицах и сколь неудобно и даже опасно ходить по ним из-за отсутствия тротуаров. … Кофейни на бульварах, музыка, шум и без конца - публичные женщины. Есть все что угодно, кроме подметальщиков и фонарей. Грязь глубиной на фут, во многих местах бульвары без единого огня. Во многих отношениях этот великий город совершенно непригоден для существования в нем при небольших средствах. Лондон неизмеримо превосходит его. Улицы очень узки, девять десятых покрыты грязью, и все они не вымощены. Ходить по улицам здесь - труд, требующий усилий даже от мужчины, а для хорошо одетой женщины это просто невозможно…».

«…Квартал Дуайен был пережитком средневекового города...», - пишет Грэм Робб. «…На небольшом пространстве извивались почти три мили зловонных улочек, некоторые из которых едва можно было отличить от канализационных труб…».

А вот что пишет в «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзин: «…Тесные улицы, оскорбительное смешение богатства с нищетою; подле блестящей лавки ювелира куча гнилых яблок и сельдерей; везде грязь и даже кровь, текущая ручьями из мясных рядов… Картина пышного города затмится в ваших мыслях, и вам покажется, что из всех городов на свете через подземельные трубы сливается в Париж нечистота и гадость. …. Карета здесь необходима, по крайней мере, для нас, иностранцев, а Французы умеют чудесным образом ходить по грязи, не грязнясь, мастерски прыгают с камня на камень и прячутся в лавки от скачущих карет…».

Прошло без малого полвека, но в отношении чистоты Париж, если верить иностранным путешественникам, изменился очень мало. Русский литератор В. М. Строев, посетивший Париж в конце 1830-х годов, вторит своему знаменитому соотечественнику: «…Улицы невыразимо грязны. Кухарки считают улицу публичною лоханью и выливают на нее помои, выбрасывают сор, кухонные остатки и пр. Честные люди пробираются по заваленным тротуарам, как умеют. Парижанки давно славятся искусством ходить по грязи. Надобно признаться, что они мастерицы этого дела. Иная исходит пол-Парижа и придет домой с чистенькой ботинкой. Как серна, перепрыгивает она с камешка на камешек, едва касаясь до мостовой кончиком носка; приподымает платье и не боится показать прелестную ножку. Уличная неопрятность, особенно в дальних предместьях, доходит до отвратительного безобразия: идешь по кочкам навоза, шагаешь через лужи, через грязь, хотя дождя нет и на бульварах летняя пыль. В богатых частях города устроены протечные фонтаны, которые очищают канавы, но все-таки грязь остается между камнями мостовой и воздух заражается вредными испарениями. Префекты Парижа не один раз принимались очищать улицы, но попытки их не удались. Старухи кухарки так привыкли к теперешнему порядку, что их не отучишь от него самыми строгими наказаниями. Притом же, куда девать нечистоту. Домы набиты народом; квартиры тесны; дворов почти нет. Если очистить улицы, то будут заражены дома; из двух необходимых зол теперешнее сноснее…» (Мильчина, Плавинская, 2007).

Тем более в Париже, в отличие от Лондона, очень долгое время не было тротуаров, и впервые муниципалитет озаботился тем, чтобы выгородить часть улицы для пешеходов, лишь в 1781 году при застройке квартала вокруг Французского театра (на нынешней улице Одеона), однако обустройство тротуаров по всему городу растянулось почти на столетие, так что прохожим приходилось пробираться по улицам среди бесчисленных повозок и карет, шагая по мостовым, щедро измазанным лошадиным навозом. Мостовые повсюду были «украшены» не только навозными лепешками, но и лужами помоев, ведь сточные канавы, куда горожане выплескивали свои помойные ведра, проходили прямо посередине улиц. В принципе эти канавы должны были промываться дождевыми потоками и уносить грязь в Сену, но твердый мусор так часто засорял водостоки, что во время ливней улицы от стены до стены заполнялись мутной водой, в которой плавали гнилые очистки. Этим нередко пользовались предприимчивые парижские мальчишки: они устраивали из досок мостки и за пару монеток переводили через бескрайние лужи дам и господ, не желавших пачкать и мочить свои башмаки.


Особенно непривлекательный вид имели улицы, располагавшиеся рядом с городскими рынками и бойнями: здесь по мостовым иногда струились целые потоки крови; впрочем, грязи хватало и в остальных частях города.

Парижские власти начали запрещать горожанам выбрасывать мусор на улицу из окон и засорять мостовые нечистотами ещё в XIV веке, и с тех пор муниципалитет систематически напоминал об этом запрете, но сама частота этих напоминаний лишь доказывает, что парижане не слишком ревностно выполняли постановления своей ратуши. В 1764 году власти буквально силой заставили всех домовладельцев убрать с фасадов водостоки-«горгульи», нависавшие над мостовой: ведь если в дождь из них на головы парижан обрушивались лишь потоки воды, то в солнечный день зазевавшийся прохожий рисковал быть облитым помоями. А в 1780 году полиции пришлось в очередной раз напоминать обитателям столицы о категорическом запрете выливать на улицу содержимое ночных горшков: нарушителям грозил серьезный штраф, причем хозяева несли ответственность не только за себя, но и за свою прислугу. Тем не менее, даже под угрозой штрафа парижане никак не желали избавляться от этой застарелой привычки.

Горожане платили специальный налог, который направлялся на организацию сбора мусора и поначалу жители каждого квартала должны были сами нанимать на эти деньги телеги для вывоза бытовых отходов. Но после того как в 1667 году была учреждена должность генерального лейтенанта полиции, значительная часть забот о городской гигиене была возложена на его ведомство, а оно уж передало эвакуацию мусора в руки специальных откупных компаний. Однако чистоту перед домами по-прежнему обязаны были обеспечивать домовладельцы - они могли выполнять эту работу сами, поручать слугам или нанимать людей, но мести мостовую вдоль фасада дома, и собирать мусор в кучи надо было ежедневно: летом - в 7.00, зимой - в 8.00.

Затем на улицах появлялись тяжелые мусорные телеги, стучавшие колесами по парижским мостовым с восьми утра и до полудня. Эти повозки с опрокидывающимся кузовом, пришедшие на смену прежним примитивным телегам и тачкам, были придуманы генеральным лейтенантом полиции Беррье в 1748 году. Поначалу они были двуконными, но поскольку мусора в городе становилось все больше, в них стали запрягать по три-четыре лошади. В уборке нечистот участвовали также и огородники, собиравшие на улицах столицы конский навоз - ценное удобрение для полей и садов, зеленевших в окраинных кварталах Парижа.

Систематический вывоз мусора решал проблему лишь частично: грязи в столице оставалось всё ещё слишком много. Поэтому в поисках радикального решения проблемы городской гигиены парижский муниципалитет издал в 1779 году специальный документ, в котором объявлял о готовности выдать премию тому, кто придумает наиболее легкий и недорогой способ уборки улиц. Самую оригинальную идею подал Жак-Ипполит Ронесс, автор сочинения «Взгляды на чистоту парижских улиц»: он предложил мыть улицы водой, используя пожарные помпы. Реализовать эту идею в полной мере власти не сумели, но с этого времени большие улицы, мосты и набережные стали более или менее регулярно поливаться водой.

В XIX столетии уборка парижских улиц оказалась в ведении сразу нескольких ведомств: за нее отвечали и префектура возникшего в ходе революции департамента Сена (под ее началом находились службы, отвечавшие за эксплуатацию сточных канав и свалок), и префектура полиции, и специальные предприятия, получившие концессии на вывоз отбросов и нечистот, а также, до 1827 года, на подметание тех территорий, которые принадлежали городу. А домовладельцы, как и прежде, были обязаны мести улицы перед фасадами своих домов до середины проезжей части. Горожанам запрещалось выбрасывать мусор на улицу, если по ней только что проехала телега уборщика. За тем, как выполняются эти требования, следили 20 инспекторов префектуры полиции, и если они обнаруживали нарушения, то жаловались на виновных полицейским комиссарам. Впрочем, у тех всегда было много других, более важных дел, а потому они не спешили принимать меры по столь маловажному поводу. После 1827 года у префектуры полиции появилось собственное «уборочное» подразделение, отвечавшее за чистоту площадей, набережных, мостов и бульваров. Кроме того, была основана частная компания, которой домовладельцы могли заранее платить за то, чтобы ее работники подметали улицы перед их домами. Принимались и другие меры: от технических усовершенствований, вроде изобретения «механического подметальщика» и починки за счет муниципалитета тех повозок, с помощью которых производилась очистка выгребных ям, до приказа владельцам ресторанов и других заведений, производящих большую массу отходов, не выбрасывать их на улицу, а складывать в корзины или ящики.


К 1848 году для уборки общественных территорий - площадей, больших дорог, бульваров и набережных парижская администрация в летнее время нанимала 300 штатных подметальщиков. Зимой их число удваивалось, а когда выпадал снег, на улицы выходили 2000 дворников. Улицы не только мели и чистили, но и мыли: летом, с 15 апреля по 15 сентября, когда в Париже становилось особенно пыльно, специально нанятые люди дважды в день поливали бульвары, набережные, площади, мосты и места публичных гуляний водой, для чего использовались 90 бочек, которые перевозились на одноконных телегах. Во все остальное время года на полив уходило всего 25 бочек.

Эта гигиеническая мера была задумана ради пользы горожан, однако подчас она доставляла им большие неприятности: «…Не успеет парижанин выйти из дому…», - писала в 1839 году Дельфина де Жирарден, сочинительница светской хроники в газете «Пресса», - «…как навстречу ему устремляется целый батальон привратников, привратниц и прочих официальных поливальщиков, держащих наперевес свои устрашающие орудия, а именно лопаты. Не теряя времени, они пускают их в ход и начинают расплескивать вокруг себя воду из уличных ручьев. Чистая эта вода или грязная, сделалась ли она бурой стараниями соседнего красильщика или желтой от трудов коварного стекольщика, - это поливальщиков не волнует; им велели поливать улицу - и они её поливают; а уж чем именно, насчет этого им указаний не давали. В результате несчастные прохожие оказываются забрызганы то с ног до головы, то с головы до ног; все зависит от того, как близко подходят они к поливальщику; если он рядом, вода попадает им на ноги, если далеко - на голову. Прощайте, лакированные сапоги, прощайте, прелестные башмачки из пепельной тафты, прощайте, серая шляпка, розовый капот и белое муслиновое платье с тремя воланами! О, бедные парижские жители! Вы выходите из дома с надеждой, радуясь солнечному дню и не ожидая ничего дурного; вы не подозреваете, что поливальщик уже занес злосчастную лопату, угрожающую вашей красоте, иными словами, вашей жизни! И не думайте, что в экипаже вы будете в безопасности; струи грязной воды проникают туда так же легко, как и во все другие места; разница лишь в том, что, попав в экипаж, они там и остаются. Выехав из дому в коляске, вы возвращаетесь в ванне, а ванна, запряженная парой лошадей, - не самое надежное средство передвижения…».

Поддерживать городскую чистоту помогали и представители особой парижской профессии - ветошники, или тряпичники, собиравшие на мостовых старые тряпки, бумагу, стекло и проч. Надо сказать, что с начала XVІІІ века власти неоднократно выпускали «ордонансы» (указы), запрещавшие ветошникам трудиться до рассвета, поскольку с помощью своих железных крючьев они нередко воровали вещи из помещений в первых этажах жилых домов, пока хозяева мирно спали. В сентябре 1828 года ветошникам было предписано носить специальный жетон с обозначением имени и ремесла, «…дабы можно было их отличить от ночных грабителей, охотно себя за ветошников выдающих…». Разрешение на работу ветошники и торговцы подержанным платьем должны были испрашивать ежегодно - во избежание злоупотреблений.

В 1832 году в Париже насчитывалось без малого две тысячи ветошников, а к 1880 году их число выросло до 15 тысяч. Когда в том же 1832 году, во время эпидемии холеры, власти стали ускоренным темпом вывозить отбросы и временно запретили ветошникам заниматься своим ремеслом, те подняли трехдневный бунт, отстаивая свои права. Выразительную картину этих событий нарисовал Генрих Гейне в статье из цикла «Французские дела» (апрель 1832 года): «…Властям пришлось столкнуться с интересами нескольких тысяч человек, считающих общественную грязь своим достоянием. Это так называемые «chiffonniers» - «ветошники», которые из мусора, скопляющегося за день в грязных закоулках домов, извлекают средства к жизни. С большой остроконечной корзиной за спиной и с крючковатой палкой в руке бродят по улицам эти люди, грязные, бледнолицые, и умудряются вытащить из мусора и продать всякую всячину, еще годную к употреблению. А когда полиция сдала в аренду очистку улицы, чтобы грязь не залеживалась на них, и когда мусор, нагруженный на телеги, стали вывозить прямо за город, в открытое поле, где тряпичникам предоставлялось сколько угодно рыться в нем, тогда эти люди стали жаловаться, что если их и не лишают хлеба, то мешают их промыслу, что промысел этот - их давнишнее право, почти собственность, которую у них произвольно хотят отнять. Удивительно, что доказательства, которыми они при этом пользовались, совершенно те же, которые обычно выставляют наши дворянчики, цеховые старшины, мастера гильдий, проповедники десятинного сбора и прочие утопающие в привилегиях люди всякий раз, когда речь заходит о том, что древние злоупотребления, из которых они извлекают выгоду, весь мусор средневековья должен, наконец, быть выметен, чтобы застарелая гниль и вонь не зачумляли нашу нынешнюю жизнь. Когда жалобы не помогли, ветошники насильственным путем постарались помешать ассенизационной реформе; они попытались устроить маленькую контрреволюцию, и притом в союзе со старыми бабами, старьевщицами, которым было запрещено раскладывать вдоль набережных и перепродавать зловонные лоскутья, купленные большею частью у ветошников. И вот мы увидели омерзительнейшее восстание: новые ассенизационные повозки были разбиты и брошены в Сену; ветошники забаррикадировались у ворот Сен-Дени; старухи ветошницы сражались большими зонтами на площади Шатле…».

Ветошники продавали свою добычу «главному старьевщику» - своего рода подрядчику, который владел обширным сараем, где собранное хранилось, сортировалось и готовилось к продаже. Затем часть старья, в основном целые вещи, шла на рынки и в лавки старьевщиков, а обрывки тряпок и осколки стекол продавались фабрикам для дальнейшей переработки. Ветошники делились на «оседлых», тех, кто имел «монополию» на сбор мусора в определенном квартале, и «торговых», которые покупали у горожан ненужные вещи, а затем перепродавали их. Существовали и «золотоискатели»: летом, когда из-за жары Сена пересыхала, и дно ее частично обнажалось, они просеивали мокрый песок в надежде отыскать в нем какие-нибудь драгоценности, а в остальное время года так же неутомимо рылись в сточных канавах. Лачуги старьевщиков располагались преимущественно в кварталах Сен-Марсель и Сен-Жак и представляли собой своеобразные филиалы свалок. Анонимный автор очерка «Париж в 1836 году» довольно подробно описал условия труда ветошников - «класса народонаселения, исключительно свойственного Парижу»: «…Рано утром и ночью поздно расхаживают они по улицам с коробом на спине, фонарем в левой, крюком в правой руке, раскапывают кучи дряни, наваленной из домов, и выбирают все, что может на что-нибудь годиться: бумагу, тряпки, кожу, железо, кости, нитки, битое стекло, щепки и пробки. Все найденное после разбирается по сортам, продается оптовым торговцам, очищается и делается опять товаром. Каждый «crocheteur» («старьевщик, вооруженный крюком») вырабатывает в сутки от 20 до 30 су. Часто с ними ходят собаки, которые забегают вперед и овладевают каждой кучей во имя своего хозяина. Достойна ловкость, с какою они цепляют каждую вещицу, кладут в корзину, и быстрота, с которой в несколько минут очищают всю улицу. Главное в том, чтобы первому поспеть на поприще; но и после приходящие находят еще поживу, потому что лучше дома метутся часто очень поздно, непосредственно перед самым проездом неумолимой телеги, которая вывозит весь сор из города…».

Да, иногда Париж пытались чистить, и первый такой «коммунистический субботник» был произведен в 1662 году, причём это событие так поразило современников, что по его поводу была даже выбита медаль.

Конечно, с запахами, зловонием, отходами и нечистотами пытались бороться, но, невзирая на «новинки инженерной мысли» в виде покатых желобов, города продолжали весьма плохо пахнуть.

А набожные люди предпочитали испражняться лишь с Божией помощью, и как пишет венгерский историк Иштван Рат-Вег в «Комедии книги» были даже определённые виды молитв из молитвенника под названием: «Нескромные пожелания богобоязненной и готовой к покаянию души на каждый день и по разным случаям», в число которых входит и «Молитва при отправлении естественных потребностей».

Изданный в 1270 году закон гласил, что «…парижане не имеют права выливать помои и нечистоты из верхних окон домов, дабы не облить оным проходящих внизу людей…». Не подчиняющимся следовало платить штраф, однако этот закон мало кто исполнял, и через сто лет в Париже был принят новый закон, разрешающий выливать помои из окон, но прежде трижды прокричав: «Осторожно! Выливаю!». Так что тех, кто оказывался внизу, спасали лишь широкополые шляпы и широкие плащи, да и то не всегда.

Леонардо да Винчи был настолько напуган парижским зловонием, что спроектировал для короля Франсуа Первого туалет со смывом. В плане работ великого Леонардо были и подводящие воду трубы, и канализационные трубы, и вентиляционные шахты, однако, как всегда Леонардо поторопился с созданием туалета на пару сотен лет.

(Продолжение следует)

Поделиться
Комментировать

Популярное в разделе «Авторские колонки»